Некуда
Шрифт:
Белоярцев вовсе и не составлял отчета за три последние декады. Нечего было составлять; все шло в дефицит. Он ухищрялся выдумать что-нибудь такое, чему бы дать значение вопроса, не терпящего ни малейшего отлагательства, и замять речь об отчете.
Вопрос о прислуге помог ему. Белоярцев решил предложить, чтобы дать более места равенству, обходиться вовсе без прислуги и самим разделить между собою все домашние обязанности.
– Бахарева может наливать чай, – говорил он, сделав это предложение в обыкновенном заседании и стараясь, таким образом, упрочить самую легкую обязанность за Лизою, которой он стал не в шутку бояться. – Я буду месть комнаты, накрывать на стол, а подавать блюда будет Бертольди,
– Я согласна, – отвечала Бертольди, – только не ночью; я ночью крепко сплю.
– Ночью Мартемьян Иванов спит в передней.
– Ну, а днем я согласна.
– А остальные обязанности вы, mesdames, разберите между собою.
Так решено было жить без прислуги и в день общего собрания занять публику изложением выгод от этой новой меры, выработанной самой жизнью.
Вечер, в который должно было происходить третье общее собрание, был темный, гадкий: туманный, какими нередко наслаждается Петербургская сторона.
По дому давно все было готово к принятию гостей, но гостей никого не было. Так прошел час и другой. Белоярцев похаживал по комнате, поправлял свечи, перевертывал цветочные вазоны и опять усаживался, а гостей по-прежнему не было.
– Верно, никого не будет, – проговорил он.
– Да, надо обсудить, при скольких лицах мы можем составлять общее собрание, – заметила Бертольди.
– Что ж тут обсуждать: общее собрание наличных членов, да вот и все…
– Стало быть, мы сейчас можем открыть общее собрание.
– Конечно, можем.
– Господа! по местам; интересная вещь: вопрос о прислуге. Бахарева, кажется, еще не знакома с этим вопросом.
Лиза, по обыкновению читавшая, приподняла голову и посмотрела вопросительно на Бертольди.
Белоярцев воспользовался этим движением и, остановясь против Лизы в полупочтительной, полунебрежной позе, самым вкрадчивым, дипломатическим баском произнес:
– В одном из экстренных заседаний, бывших в ваше отсутствие, мы имели рассуждение по вопросу о прислуге. Вам, Лизавета Егоровна, известно, что все попытки ввесть бывших здесь слуг в интересы ассоциации и сделать их нашими товарищами были безуспешны. Выросши в своекорыстном обществе, они не могли себе усвоить наших взглядов и настаивали на жалованье. Потом и жалованье их не удовлетворяло, им захотелось иметь хозяина. (Белоярцев пожал плечами с сострадательным удивлением.) Мы должны были отпустить трех девушек и остались при одной Марфе с ее мужем. Вновь приходившие слуги тоже оказываются неудобными: ни одной нельзя растолковать выгод ее положения в нашем устройстве. Что ж делать! (Белоярцев вздохнул.) Мы, Лизавета Егоровна, решили, как в видах экономии, так и преследуя идею совершенного равенства и братства, жить без прислуги. Мы вот как полагали разделить наши обязанности по дому. – Белоярцев рассказал то, что мы уже знаем, и добавил: – Мы ждали только вашего согласия для того, чтобы считать это дело вполне решенным и практиковать его.
– Что ж, если это нужно, я согласна, – отвечала Лиза, едва удостоивая Белоярцева во все время этого разговора ленивым и равнодушным полувзглядом.
– Значит, мы, господа, можем считать этот вопрос вполне решенным.
– Да, если другие на него согласны, – отвечала Лиза.
– Другие все уже вотировали этот вопрос в экстренном заседании, – отвечал Белоярцев и, изменив тон в еще более ласковый, благодарил Лизу за ее внимание к его просьбе.
– Я осталась потому, что это находили нужным для дела, а вовсе не для вас. Вам благодарить меня не за что, – отвечала Лиза.
Прескучно и пренатянуто становилось, а вечера еще оставалось много. Белоярцев кропотался
– Два раза пришли, и конец, и надоело, – рассказывал он, все более вдохновляясь и расходясь на русскую натуру.
– Они очень умно поступают, – произнесла во время одной паузы Лиза.
– Умно, Лизавета Егоровна?
– Конечно. Здесь тоска, комедии и больше ничего.
Белоярцев стал оправдываться. Лиза дала ему возможность наговорить бездну умных слов и потом сказала:
– Вы, пожалуйста, не думайте, что я с вами примирилась. Я не уважаю людей, которые ссорятся для того, чтобы мириться, и мирятся для того, чтобы опять ссориться. Я в вас не верю и не уважаю вас. (Растерявшийся Белоярцев краснел и даже поклонился. Он, вероятно, хотел поклониться с иронией, но иронии не вышло в его неуместном поклоне.) Я думаю, что наше дело пропало в самом начале, и пропало оно потому, что между нами находитесь вы, – продолжала Лиза. – Вы своим мелким самолюбием отогнали от нас полезных и честных людей, преданных делу без всякого сравнения больше, чем вы, человек фальшивый и тщеславный. (Белоярцев пунсовел: раздувавшиеся ноздерки Лизы не обещали ему ни пощады, ни скорого роздыха.) Вы, – продолжала Лиза, – все постарались перепортить и ничему не умеете помочь. Без всякой нужды вы отделили нас от всего мира.
– Этого требовала безопасность.
– Полноте, пожалуйста: этого требовали ваши эгоистические виды. Вместо того чтобы привлекать людей удобствами жизни нашего союза, мы замкнулись в своем узком кружочке и обратились в шутов, над которыми начинают смеяться. Прислуга нас бросает; люди не хотят идти к нам; у нас скука, тоска, которые вам нужны для того, чтобы только все слушали здесь вас, а никого другого. Вместо чистых начал демократизма и всепрощения вы ввели самый чопорный аристократизм и нетерпимость. Вы вводите теперь равенство, заставляя нас обтирать башмаки друг другу, и сортируете людей, искавших возможности жить с нами, строже и придирчивее, чем каждый сделавшийся губернским аристократом. Вы толкуете о беззаконности наказания, а сами отлучаете от нашего общества людей, имеющих самые обыкновенные пороки. Если бы вы были не фразер, если бы вы искали прежде всего возможности спасти людей от дурных склонностей и привычек, вы бы не так поступали. Мы бы должны принимать всякого, кто к нам просится, и действовать на его нравственность добрым примером и готовностью служить друг другу. Я полагала, и все или многие так думали, что это так и будет, а вышло… вот эта комедия, разговоры, споры, заседания, трата занятых под общую поруку денег и больше ничего.
– Деньги же целы; они восполняются.
– Неправда. Вы читаете отчеты, в которые не включается плата за квартиру; вы не объявляете, сколько остается занятых денег.
– Денег еще много.
– А например?
– Около девятисот рублей.
– Всего около девятисот рублей!
– Да, это за исключением того, что заплачено за квартиру, на обзаведение и на все, на все.
– Ну, господа, мы, значит, можем себя поздравить. В три месяца мы издержали тысячу сто рублей, кроме нашего заработка; а дом у нас пуст, и о работе только разговоры идут. Можно надеяться, что еще через три месяца у нас ничего не будет.
– Что ж? если вы рисуете себе все это такими черными красками и боитесь… – начал было Белоярцев, но Лиза остановила его словами, что она ничего не боится и остается верною своему слову, но уже ничего не ожидает ни от кого, кроме времени.
– А наши личные отношения с вами, monsieur Белоярцев, – добавила она, – пусть останутся прежние: нам с вами говорить не о чем.
Глава десятая
Камрады