Некуда
Шрифт:
– Лизавета Егоровна! – позвал ее обиженно Белоярцев.
Лиза остановилась и молча оглянулась через плечо.
– По крайней мере мы с вами после этого говорить не можем, – произнес, стараясь поправиться, Белоярцев.
Лиза пошла далее, не удостоив его никаким ответом.
– Это ужасно! это ужасно! – повторяли долго в зале, группируясь около Белоярцева и упоминая часто имя Лизы.
– Или она, или я, – говорил Белоярцев.
Решено было, что, конечно, не Белоярцев, а Лиза должна оставить ДомСогласия.
Лиза узнала об этом решении в тот же вечер и объявила, что она очень рада никому не мешать пресмыкаться
С Лизою поднялась и Ступина, которой все не жилось в Доме.
Дней пять они ездили, отыскивая себе квартиру, но не находили того, чего им хотелось, а в это время случились два неприятные обстоятельства: Райнер простудился и заболел острым воспалением легких, и прислуга Дома Согласия, наскучив бестолковыми требованиями граждан, взбунтовалась и требовала расчета.
– Что вам такое? чем вам худо? – урезонивал Белоярцев кухарку и девушек.
– Как не худо, помилуйте, – отвечала в один голос прислуга, – не знаем, у кого живем и кого слушаться.
– Да на что вам слушаться?
– Да как же хозяина не слушаться! А тут, кто тут старший?
– А на что тебе старший! Ну, я вам всем старший. Надя! приказываю тебе, чтоб ты нынче пришла мне пятки почесать. – Я тебе старший, ты, смотри, слушайся, – приходи.
Девушки фыркали над белоярцевскими прибаутками, но дня через два опять начинали:
– Нет, вы, как вам угодно, а вы извольте себе другую прислугу иметь.
Надо было переменять прислугу.
Лизы никогда не было дома. На вопросы, которые Белоярцев предлагал о ней другим, ему отвечали, что Лиза теперь занята, что она днюет и ночует у Райнера, но что она непременно их оставит.
Обстоятельство это было для Белоярцева очень неприятно. Он начал поговаривать, что в интересах ассоциации это нужно бы прекратить; что он готов пожертвовать своим самолюбием, и проч., и проч.
Ассоциация соглашалась, что лишаться такого члена, как Лиза, да еще на первых порах, для них весьма невыгодно.
– Это так, – подтвердил Белоярцев и на следующий день утром прочел всем своим следующее письмо: «Лишив себя права говорить с вами, я встретил в вас, Лизавета Егоровна, в этом отношении такое сочувствие, которое меня поставило в совершенную невозможность объясниться с вами еще раз. Вы, по-видимому, не находите в этом надобности, но я нахожу и еще раз хочу испытать, насколько возможно разъяснить возникшие между нами недоразумения. Решившись писать к вам, я вовсе не имею в виду оправдываться в ваших глазах в чем бы то ни было. В настоящую минуту, если настроение ваших мыслей еще не изменилось, если вы ничего сами себе не разъяснили, – то я считаю это делом бесполезным. Странно было бы объяснять кому-нибудь, что я вовсе не то, что обо мне думают, в то время когда, может быть, вовсе не желают никак обо мне думать. Я хочу говорить не о себе, а о вас и, устранив на время все личные счеты, буду с вами объясняться просто как член известной ассоциации с другим членом той же ассоциации.
Я слышал, что вы нас покидаете. В числе прочих я считаю необходимым высказать по этому поводу мое мнение.
Еще очень недавно я желал, чтобы вы нас оставили, потому что видел в вас причину всех раздоров, возникавших у нас в последнее время. Я даже высказал это мнение в полной уверенности, что вы его узнаете. Несколько позже, когда я уже успел освободиться из-под влияния того предубеждения, которое развилось у меня относительно вас, – несколько позже, положив руку на сердце,
Это мнение я высказал всем нашим, но тут же убедился, что эта мера, несмотря на всю свою справедливость, вовсе не так практична и легко применима, как мне казалось прежде. – Рассуждать о возможной полезности людей, не принесших еще никакой существенной пользы, действительно неловко. Бог знает, что еще мы сделаем; во всяком случае заставить наших почтенных членов рассуждать об этом, отрывать их для того только, чтобы они, проникнувшись пророческим духом, изрекли каждый, по мере сил своих, прорицания по поводу наших домашних; дрязг; – желать этого, по-моему, очень безрассудно. – Таким образом сам я разрушил мною самим созданные предположения и планы и пришел к тому заключению, что время и одно только время сделает все, что нужно, и притом гораздо лучше того, как мы думаем. Время устроит правильные отношения и покажет людей в настоящем их свете и вообще поможет многому.
Все это, разумеется, может случиться только тогда, когда мы всецело решимся довериться тем истинам, которые выработаны частию людьми нашего взгляда за границею, а частию нами самими. Будем лучше руководиться тем, что выработает время, то есть самая жизнь, нежели своим личным, минутным и, следовательно, не беспристрастным мнением».
Все это в переводе на разговорный русский язык может быть выражено в следующей форме:
«Лизавета Егоровна!
Хотя я твердо уверен, что вы против меня не правы, но для общего блага я прошу вас:
Лизавета Егоровна!
Попробуйте на времязабыть все, что между нами было, и не покидайте нас.
– Это надо прочесть в экстренном заседании, – заметила по окончании письма Бертольди.
– Помилуйте, на что же тут экстренное заседание, когда мы все равно все в сборе?
– Да, но все-таки…
– Э, вздор: одобряете вы, господа, такое письмо?
Все одобрили письмо, и в первый раз, как Лиза приехала домой от больного Райнера, оно было вручено ей через Бертольди.
Лиза, пробежав письмо, сказала «хорошо» и снова тотчас же уехала.
– Что же значит это хорошо? – добивался Белоярцев у Бертольди.
– Ну, разумеется, остается, – отвечала она с уверенностью.
А между тем приближалась девятая декада, тот девятый вал, которого Белоярцев имел много оснований опасаться. По болезни Райнера ни у кого из женщин не было никакой работы; сам Белоярцев, находясь в тревоге, тоже ничего не сделал в этот месяц; прислуга отошла, и вновь никого нельзя было нанять. Жили с одной кухаркой, деревенской бабой Марфой, и ее мужем, маленьким мужичонком, Мартемьяном Ивановым, носившим необыкновенно огромные сапожищи, подбитые в три ряда шляпными гвоздями. Мужичонко этот состоял истопником, ставил самовары и исправлял должность лакея и швейцара.