Некуда
Шрифт:
– Вы и должны мне верить, – раздражительно произнес Стрепетов, проглотив два глотка чаю.
– Я вам и верю, – отвечал Розанов.
– Со мной нечего бояться откровенности. Откровенничаете же с кем попало, лишь бы вам потакали по вас.
– Я с вами готов быть совершенно откровенным, – спокойно произнес Розанов.
Генерал взглянул на него и потребовал себе другую чашку чаю.
Он, видимо, обезоруживался, но оставался чрезвычайно возбужденным и серьезным.
–
– Я хочу отвечать вам, Александр Павлович, совершенно откровенно, а мой ответ опять вам может показаться уверткой: никакого коновода я не знаю, и никто, мне кажется, ничем не коноводит.
Стрепетов взглянул на доктора, потом хлебнул чаю и проговорил:
– Ну, это значит еще умнее.
– Так оно и есть, как я говорю.
– А какой это иностранец тут у вас сидит?
– Верно, вы изволили слышать о Райнере?
– Может быть. Что ж оно такое этот, как вы его называете, Райнер?
– Очень честный и умный человек.
– Отзыв завидный. Вы его хорошо знаете?
– Утвердительно на этот вопрос отвечать не могу; но мы приятели.
– А-а?
– Да.
– Откуда ж у вас началось с ним знакомство?
Доктор рассказал в общих чертах все, что мы знаем.
– И вам не пришло в голову ничего разузнать, чего он сидит здесь, в России?
– Он очень скрытен.
– Значит, один за всех молчит. Ну-с, а если он?..
– Это клевета, Александр Павлович, это невозможно: я головою отвечаю, что он честный человек.
– Ну, с головою-то, батюшка, не торопитесь: она ведь пока одна у вас. Ведь не за деньгами же он приехал?
– Нет.
– Значит, что же он такое?
– Если вам угодно… пожалуй, революционер.
– Ну да, социалист, конечно. Другого-то ведь ничего быть не может.
Доктор промолчал.
– Ну вот. А говорите: умный человекон; какой уж тут ум.
– Эх-ма-хма! – протянул, немного помолчав и глубоко вздохнув, Стрепетов. – Какие-то социалисты да клубисты! Бедная ты, наша матушка Русь. С такими опекунами да помощниками не скоро ты свою муштру отмуштруешь. Ну, а эти мокроногие у вас при каких же должностях?
– Вы говорите о…
– Ну, о ваших француженках-то.
– Ни при каких, мне кажется. Болтают и только.
– Экие сороки! Нет, ей-ей, право, это начальство совсем без сердца. Ну что бы такое хоть одну из них попугать; взять бы да попугать блох-то.
– Да взять-то не за что.
– Да так, из вежливости, а то бьются, бьются бабы, и никакого им поощрения нет.
Доктор улыбнулся, и сам генерал
– Зачем же вы, господа, раскольников-то путаете? – начал Стрепетов. – Ну, помилуйте, скажите: есть ли тут смысл? Ну что общего, например скажем, хоть с этими вашими сойгами у русского человека?
– Мне кажется, их не мешают.
– А книжки на Волгу через кого посылали?
Доктор недоумевал.
– Вы полагаете, что я этого не знаю. Слухом, батюшка, земля полнится. Я с диву дался, узнавши это. Вчера их мужики только отколотили при всем честном народе, а они опять с ними заигрывают.
– Я ни о чем таком не имею никакого понятия, – проговорил Розанов.
Стрепетов зорко посмотрел на него исподлобья и проговорил:
– Как же-с, как же! Илья Артамонович всю эту кладь в воду спустил.
– Бросил книжки в воду?
– Бросил-с.
– В обществе полагают, что раскольники недовольный элемент.
– А вы как полагаете, господин доктор?
– И я так же думаю.
– И думаете, что они пойдут войною против царя?
– Нет, я этого не думаю.
– То-то и есть: вы ведь живали в народе, вам стыдно не знать его; ну какой же он революционер? Эх, господа! господа!
– Мне будет странно говорить вам, Александр Павлович, что я ведь сам опальный. Я без мала почти то же самое часто рассказываю. До студентской истории я верил в общественное сочувствие; а с тех пор я вижу, что все это сочувствие есть одна модная фраза.
– И умно делаете. Затем-то я вас и позвал к себе. Я старый солдат; мне, может быть, извините меня, с революционерамии говорить бы, пожалуй, не следовало. Но пусть каждый думает, кто как хочет, а я по-своему всегда думал и буду думать. Молодежь есть наше упование и надежда России. К такому положению нельзя оставаться равнодушным. Их жалко. Я не говорю об университетских историях. Тут что ж говорить! Тут говорить нечего. А есть, говорят, другие затеи…
Генерал вдруг остановился и проницательно посмотрел в глаза доктору. Тот выдержал этот взгляд спокойно.
– Ведь всё вздоры какие-то.
– Это ясно, – проговорил доктор.
– Да как же не ясно? Надо из ума выжить, чтоб не видать, что все это безумие. Из раскольников, смирнейших людей в мире, которым дай только право молиться свободно да верить по-своему, революционеров посочинили. Тут… вон… общину в коммуну перетолковали: сумасшествие, да и только! Недостает, чтоб еще в храме Божием манифестацию сделали: разные этакие афиши, что ли, бросили… так народ-то еще один раз кулаки почешет.