Неисправимые
Шрифт:
Мне незачем, не для кого было жить. Во время бомбежек я не уходила в убежище. Иногда садилась за пианино и играла. Соседи ахали, удивлялись моей храбрости. А это была вовсе не храбрость. Просто мне хотелось умереть. Я даже отказалась эвакуироваться. Секретарь райкома накричал, как на девчонку, и все-таки заставил ехать в тыл.
Что было потом? Работа. Много работы. Работа и одиночество. Несколько раз за мной пытались ухаживать, я могла бы выйти замуж. Но на свете не было другого Андрея…
Не надо. Не надо бередить старую
Девочки уже нет на улице. И мальчишки, игравшие в лошадок, тоже исчезли. Какой-то подросток, засунув руки в карманы, переходит улицу. Знакомая фигура. Клетчатая кепка козырьком назад, черный матросский бушлат. Да это же Рагозин! Но почему один?
Я поспешно включаю свет и сажусь за стол.
5
Он без стука распахнул дверь.
— Здесь, что ли?
— Входи, Коля. Снимай бушлат, вон вешалка.
— Ничего, я так.
— Раздевайся. Разговор у нас будет долгий.
Он неуклюже стягивает бушлат и остается в полинявшей синей футболке. Про кепку приходится напомнить еще раз.
— Садись.
Он садится на краешек дивана, шмыгает носом. Вид у него смущенный. Но похоже, что смущает его не столько предстоящий разговор, сколько отсутствие носового платка.
— Почему ты один?
— Если что надо, я передам ребятам.
— Вот как. Все же им придется лично обеспокоиться. А ты правильно сделал, что пришел.
— Зачем звали? — хмуро осведомился Рагозин и вытер под носом рукавом футболки.
Я не отвечаю на вопрос. Спрашивать — это мое дело, а его дело отвечать.
— Понравилась тебе картина?
— Мура.
Рагозину нет еще пятнадцати лет, но выглядит он гораздо старше. Отчетливые морщинки пролегли на лбу и особенно резко — от крыльев носа к углам рта. На щеках лиловые бугорки прыщиков. Небольшие черные глаза следят за мной угрюмо и недоверчиво.
— С кем ты, живешь?
— С матерью.
— Вдвоем?
— Вдвоем.
— А отец?
— Отцы не у всех бывают, — ответил Рагозин и усмехнулся.
Усмешка вышла нехорошая. И в остром взгляде вызов. «Вот я какой. Родился, неизвестно от кого и неизвестно зачем, — говорил этот взгляд. — И живу, как хочу. Сам себе хозяин».
— Мама работает?
— Работает. Уборщицей на швейной фабрике.
— Почему ты не учишься, Коля?
— Не хочу.
Я задала ему еще несколько вопросов о его жизни, о матери, о товарищах. Он отвечал односложно и держался настороженно. Ждал другого разговора. И я начала этот разговор.
— Ты знаешь, зачем я тебя позвала?
— Скучно, наверно, вам одной тут сидеть, — с издевкой ответил он.
— Милиции известны ваши художества. Твои, в частности. И о карманной краже, которую ты совершил недавно в промтоварном магазине, и о других ваших делах
— Понаслышке знаете, — нагло сказал Рагозин. — А поймать никто нас не поймал. Чем докажете, что я украл?
— Надо будет — докажем.
— Надвое бабушка сказала.
Мне вдруг вспомнился воробей, которого поймал вчера и посадил в клетку соседский парнишка. Когда парнишка просовывал палец в клетку, воробей топорщился и щипал его за этот палец…
— Поймаете — тогда судите, а не поймали — нечего и говорить.
— Если не бросишь воровство, — будем судить. Но я не хочу, чтобы тебя судили. Я хочу, чтобы ты стал честным человеком, Коля. Честным, а не вором.
Он молчит, глядя в пол. Губы плотно сжаты. Лицо упрямое, замкнутое. Помолчав, бросает:
— Я своим умом живу. Советов не требуется.
— Неправда, Коля. Не своим умом вы живете, а вовсе без ума. Кто-то тащит вас, куда ему надо, как слепых щенят в лукошке. Не сам ты начал воровать, научили тебя. Разве не так? Молчишь? Самостоятельностью хвалишься, нос задираешь, храбришься: судите, тюрьмы не боюсь!
— В тюрьме тоже люди живут, — не поднимая глаз, заметил Рагозин.
— Не на тех людей надо равняться, Коля.
Как-то полковник сказал мне: «У работника детской комнаты одно оружие — слово». Где найти слова, которые дошли бы до сердца этого мальчишки? Как пробиться сквозь этот отстраняющий враждебный взгляд к его разуму и чувствам? Пока не знаю. Но я буду бороться за него. Бороться отчаянно, до полной победы или… Да, не всегда удается победить…
— Вот ты Моряком назвался. Да разве моряки по карманам лазают? Советские моряки подвигами прославились на весь мир, на смерть шли за светлое будущее на земле. За счастье таких, как ты. А ты за что борешься, чем живешь?
Рагозин выпрямился, в упор посмотрел на меня Горькая улыбка тронула его губы, резче обозначились бороздки в углах рта.
— Сча-стье? — раздельно повторил он. — А что это такое — счастье? С чем его едят? Не знаю я никакого счастья. Сказки все. Басни. Может, вы его знаете, ну и пользуйтесь, а меня не учите. Я, кроме хлеба да картошки, всю жизнь ничего не видал. Мороженое первый раз на краденые деньги попробовал. А Моряком я не сам себя назвал — ребята придумали Вот и все, и кончен наш разговор.
Рагозин вскочил.
— Сядь!
Он неохотно опустился на диван.
— Ты меня счастьем укорил, — медленно, с трудом подыскивая слова, заговорила я. — Да, я была счастлива. И теперь по-своему счастлива. Но и горя я пережила столько, сколько никому не пожелаю. Ты трудно живешь — верю. Но ты себя этим не оправдывай.
Рагозин молчал. Лицо его было угрюмо и неподвижно.
— Ладно, приходи ко мне завтра, в два часа. А теперь можешь идти.
Он, не глядя на меня, подошел, к вешалке, накинул бушлат, открыл дверь. Уже стоя одной ногой за порогом, обернулся и сказал: