Недолюбленность

Regn?rd

– Ладно.

– Слушай, можем идти быстрее? Ага, хорошо. Ты знаешь, когда кто-то пиздит, однажды он просто устает и сливается. Давид выбрал такую форму взаимодействия с женщинами, разводит мыльную оперу. Я вот в своей жизни только два раза признавался в любви. Один раз – когда очень сильно уважал человека, второй – когда хотел, чтобы от меня отъебались. В любом случае я осуждаю попытки навешать макаронные изделия с целью кого-то привязать… И запомни главное: уебки двигаются по своей траектории, по своим законам. И это ты в них влетаешь, а не они в тебя. Если, условно, с тобой кто-то

что-то делает без твоего ведома, ты – объект. А нам всем хочется быть субъектами.

Подходим к бару, оплачиваю алкоголь. Идем дальше.

– Давай ближе к делу, Варвара. Для ребенка удовольствие – материнская грудь, он жаждет ее и улыбается, как только источник наслаждения заходит в комнату… – тормозит. – Слушай, а когда у меня в руках напиток, ты вдруг перестала плестись и ускорила шаг, чтоб я подавился. Хорошо-хорошо. Ладно… Так вот. Ребенок уже все понимает. Но как бы он ни плакал, ни кричал, от него ничего не зависит. Это удовольствие не принадлежит ему. То, что он получает грудь от этих действий – просто совпадение. Нельзя строить счастье вокруг того, что тебе не принадлежит. Ты же понимаешь, что эта история на самом деле о тебе?

Молча смотрю под ноги. Я понимаю, но отторгаю всем своим естеством.

– А ты не самый активный собеседник, Варя.

Подходим к какому-то скверу и садимся на лавку. Уже глубокая ночь. Холодно, зябко, влажно.

– Что ты чувствуешь? Не «должна чувствовать», а чувствуешь.

– Я скучаю по нему.

– Она скучает по мальчику… Ладно, не буду выебываться! Давид и правда умеет причленивать людей. Он дарит очень много положительных эмоций. Он и меня причленил, поэтому мы друзья.

Вот как? Пытаюсь скрыть злорадство. Давид всегда говорил, что не считает Платона другом. Теперь я ощущаю, что мы с психоаналитиком немного, совсем чуть-чуть, но в одной лодке… С тарелкой лапши на двоих.

– Помню… Естественно, это было очень давно. Но я тоже убивался по одной даме. Страшно убивался, буквально крышу рвало… Потом понял, что просто тянусь к чертам, которых мне самому не хватает. Развил их в себе и, представь, отпустило. Так оно и работает, без всякой высокопарной хуйни. Тянешься не к человеку, а набору характеристик.

Ловлю себя на ощущении, что неосознанно отметаю часть истин, транслируемых Платоном. Воспринимаю его через призму слов Давида о… дефектности. Он часто упоминал, что Платон – человек другого мира, которому, вероятно, недоступны какие-то человеческие эмоции. И мы должны делать ему «скидки».

Вдалеке начинает маячить тучный мужской силуэт на костылях. Он тормозит в нескольких метрах от нас и начинает пялиться на луну.

– Кстати, я помню из нашей прошлой встречи, – Платон косится на силуэт, но делает вид, что в нем нет ничего примечательного. – Ты умеешь рисовать, да?

– Умею.

– Научишь? Мне всегда было любопытно попробовать…

– Хорошо, без проблем, – запинаюсь от удивления.

Платон скользит по мне ищущим взглядом и, словно сделав какие-то выводы, грустно улыбается:

– Собака всегда бежит за хозяином… Я же рискую выйти из этой ситуации с хуем во рту. Пусть там будет хотя бы карандаш.

Мою попытку осмыслить услышанное прерывает

силуэт на костылях: этот псих подковылял почти в упор и заорал, все так же смотря на лунный шар, про белую женщину. Скажем так, многие знают это стихотворение Есенина. А если нет, краткий экскурс: лирический герой озвучивает потребность в представительнице прекрасного пола, чтобы прижать ее к дереву и склонить к сексу в той форме, которая выдает его потенциальную латентность.

Видимо, полнолуние провоцирует обострение у поклонников переоцененных поэтов Серебряного века. Ведомые каким-то аномальным импульсом, они выходят на улицы и достают ночных гуляк своими дерьмовыми перформансами.

Этот примечательный субъект подхрамывает все ближе и закидывает, насколько я поняла, свою больную ногу на нашу лавочку. Стоит отметить, делает он это, предварительно извинившись. Культура, епта!

– Девушка, можно, пожелаю вам от всего сердца самого главного? – на секунду замялся. – Чтоб у мужчин, глядя на вас, поднималось настроение… – многозначительная пауза и сальная улыбка на старом лице. – На девяносто градусов.

Платон кривится и закрывает лицо руками:

– У вас настроение еще поднимается?

– Конечно! – улыбка психа становится еще шире. – Исправно!

– Поздравляю, а теперь оставьте нас.

Озабоченный дед в очередной раз извиняется, желает хорошего вечера и ковыляет дальше. Интересно, какая предшествующая жизнь привела его к нам в таком экстравагантном амплуа? И куда он теперь? Где его белая женщина?

– Кстати, – Платон возвращается к привычному тону, будто встретить такого дедка на улицах города – плевое дело. – Раз на то пошло, поговорим об искусстве? Что вообще имеет значение в жизни? Только два момента – кайф и смерть. Если последнее – абсолютное ничто, отсутствие всего. Кайф… Я вот очень боюсь лишиться кайфа. Но даже если мне отрубят член, приспособлюсь. Останется эстетическое наслаждение. Кайф от созерцания искусства, который, на мой взгляд, сильнее секса.

Молчу. Но не потому, что нечего ответить. Я выбрала пассивную роль в нашей коммуникации. Я ученица. Я впитываю.

– Ты задумывалась, что искусством занимаются те, кто недоволен жизнью?

– Стремление создать свою субреальность?

– Типа того. Ага. Кстати, приходи в пятницу на показ, я буду комментировать один занятный фильм в арт-пространстве. «Святая гора» Ходоровски. И у меня закончилось бухло, Варвара.

Встаю:

– Пошли, куплю еще, я продлеваю тебя.

Но после второй бутылки Платон побрел за третьей, которую купил уже самостоятельно, потом была четвертая… В конце концов, наша прогулка свернулась у двери его подъезда.

Садимся на лавку. Достает сигарету и как-то нервно шепчет:

– Произвожу действие. Действие ради действия.

Я совсем не понимаю его.

– Вообще, весь этот наш символический обмен на пиво… Я сам могу купить его себе. Но мне нужна зацепка, стимул побороть брезгливость по отношению к роду человеческому.

– Забавно, что бы ты ни говорил, это не может меня обидеть, – я прикусила губу.

– Это доверие, – заключил Платон.

«Или безразличие» – добавила я про себя.