Не жалею, не зову, не плачу...
Шрифт:
напряжение. Не могу простить, не могу забыть…
В школе у нас было два поста для несения караульной службы. Один возле склада
с оружием, противогазами, санитарными носилками и учебными пособиями, другой у
самого входа в школу: стой, кто идёт, к кому, по какому делу? И вот стою я у входа,
держу винтовку со штыком и думаю: что она сейчас делает? После испытаний 13-я
школа едет в Кант на сахарную свёклу, а мы совсем в другую сторону, в Карабалты.
Интересно,
меня даже проблеска не было – заслужила. 1-го мая у них там опять был вечер, снова
курсанты. Нет слов!.. Посмотреть бы на неё, как она выглядит, есть ли на её лице печать
раскаяния. Открылась бы вот сейчас дверь и вошла Лиля, а я ей: стой, кто идёт?
Открывается дверь, входит Лиля, а за ней Маша Чиркова. «Ва-аня, привет! –
кричит Маша. – Ты как раз нам и нужен». Я на приветствие не отвечаю, небрежно
говорю: стой, девочка, посторонним вход запрещён, в чём дело, куда, зачем? – «Нам
нужна комсорг Софья Львовна», – холодно говорит Лиля. Она волнуется, мне кажется,
она похудела. Я ликую, кричу через весь коридор счастливым голосом: разводящего на
пост номер два! Лиля, конечно, опешила, увидев меня, не ожидала, что из доброй сотни
старшеклассников именно я встречу её у порога. Вообще, заметно, за всё время без
меня она не танцевала ни вальса, ни фокстрота. С таким лицом озабоченным не до
танцев.
Они прошли в учительскую и скоро вышли, Маша такая же весёлая, а Лиля такая
же невесёлая. Затихли их шаги, сменился я с поста. Смотрю на улицу – тепло, зелено,
майский вечер, и так хочется, хотя бы тайком подсмотреть, чем она занимается. Хоть бы
баба Маня мне помогла, нагадала бы ей что-нибудь такое-этакое. Каких-то три квартала.
Вон в ту сторону. Медленным шагом… Нет. Не могу. Я не за себя стою, а за нашу
любовь, за тысячу с лишним дней и ночей с того мартовского дня, когда я шёл за ней из
школы ещё в шестом классе. А сейчас не пойду. Жалко мне нашу дружбу поруганную.
Не могу забыть, как она танцевала. Всю жизнь это будет стоять перед моим взором. Не
нужны ни пушки, ни бомбы, чтобы убить любовь, достаточно одного жеста – поднять
руку свою белую на чужое плечо. Добровольно.
29-го мая начались испытания – по литературе устно и письменно, по алгебре
письменно, самый для меня неприятный предмет, геометрия, физика, химия и
география. Ну и, конечно, военная подготовка, для меня самое лёгкое, хотя многовато –
по тактической, огневой, строевой подготовке, по материальной части оружия, винтовка
и станковый пулемёт. Принимать будет офицер из военкомата. Не
заканчивать учебный год. Всем надоело, а я бы ходил ещё и ходил. И стоял. На посту. И
мечтал, вот откроется сейчас дверь, и войдет…
Последний день в школе. Тоска, жить не хочется. Подошла ко мне Софья Львовна,
комсорг школы – к одиннадцати утра, Щеголихин, нас с тобой вызывают в райком
комсомола. Только этого не хватало в последний день. Софья Львовна ведёт литературу,
знает много стихов, молодая и красивая как по заказу – сначала нарисовали её, а потом
оживили. Большие чёрные глаза, чёрные брови, прямой точёный носик, яркие губы.
Говорит всегда с юмором и много знает. Пошли с ней в райком вдвоём, тепло, солнечно,
самая лучшая пора по Фрунзе – начало лета. Тополя густо-зелёные, стоят свечами, нет
ни одной увядшей травинки, ни одного жёлтого листика. Мы идём, наша Золотая ручка
такая живая, привлекательная, на учительницу не похожа, и сама знает, какая она –
огонь. «Есть предложение направить тебя в пионерский лагерь. Надеюсь, ты не
упадёшь в обморок». – «Я давно не пионер, нечего мне там делать». – «Будешь
руководящим и направляющим». – «Я готов упасть в обморок, Софья Львовна,
поищите другую кандидатуру». – «Ты у нас, Щеголихин, юноша универсальный,
рыцарь многих качеств», – продолжала она, забавляясь, считая, что я прикидываюсь.
Только круглый дурак выберет колхоз вместо пионерского лагеря. – «Софья Львовна, я
никогда не возился с детьми, не работал, не смогу, честное слово! – Я остановился. –
Давайте сразу подберём кого-нибудь». Комсорг взяла меня за руку и сдвинула с места в
направлении улицы Токтогула, где Пролетарский райком. «Ты там будешь военруком –
раз. – Она стала загибать пальцы перед моим лицом. – Физруком – два, вожатым,
заправилой самодеятельности, а ещё ты посмотри на свою внешность. – Она
грациозным жестом повела рукой снизу вверх от земли до верхушки тополей. – Для
ребят внешность имеет огромное значение». Её внешность действительно имеет
значение, у нас все в неё влюблены. «Военрук, физрук, музрук, Ваня-многорук, я тебе
кличку дарю сказочную. Ты там будешь незаменим, – продолжала она, – тебя будут на
руках носить девочки-пионервожатые». – «Пощадите, я на колени встану! – взмолился
я, догадываясь, что буду за этих девочек делать всю работу с утра до поздней ночи, да
лучше уехать в самый зачуханный колхоз, чем возиться с пионерами и отвечать
буквально за каждого. Я ни спать, ни есть не буду, покой потеряю, всё потеряю. – У