Не жалею, не зову, не плачу...

Щеголихин Иван Павлович

Весь зал со столами и белыми халатами полез в сторону, и я чувствую, как мне в правый

бок впивается железяка, – да что такое?! Пол полез под потолок. Уж не сбросили ли

меня в подпол? Но темноты нет, светло и ярко, радужные круги в глазах. Оказывается,

только сестра остановила кресло, как я сразу повалился на бок, она меня едва поймала.

Слышу голос как с того света: вставай! Меня тошнит, я обалдело встал и пошёл,

качаясь, прямиком в угол,

балансирую руками, чтобы не упасть, как канатоходец, меня

вырвало. Какая к чёрту авиация, отстаньте от меня все, мне лишь бы не сдохнуть

сейчас. Я забыл все свои клятвы и мечты, осталось одно желание – поскорее бы мне

очухаться! Никуда я не буду рваться, буду пешим ходить, даю слово, только пусть мне

кишки не выворачивает. Побрёл одеваться, а меня окликают: ещё к хирургу надо, эй,

парень! В дальнем углу председатель комиссии, старый сутулый хирург, он даёт

заключение. Возле него голые Пуциковичи размахивали руками, что-то доказывали.

Никуда он от них не денется, всё напишет, как им надо. Я подошёл к хирургу со своим

листком – можно мне второй раз прийти? «Во вторник», – сказал он и сделал отметку в

листке, не стал упираться. Пуциковичи ждали меня в коридоре и подняли галдёж: тебя

вестибулярный аппарат подвёл, но он таки поддаётся тренировке, за границей есть

специальные тренажёры. Молодцы, ребята, завтра я махну в США, потренируюсь и во

вторник обратно. Что ещё важно? Пуциковичам точно известно, двадцать седьмой год

осенью обязательно призовут. Кому охота в пехоту, в пехоту никому не охота.

Но как плохо мне было после кресла! Кто его выдумал? Говорят, если самолёт

падает в штопор, у пилота должна сохраняться ориентация в пространстве, иначе он не

выведет машину из штопора. Охотно верю. Шёл я домой, опустив крылья, меня всё ещё

мутило. Рождённый ползать летать не может. Неужели на этом кончится моя карьера и

Героями Советского Союза будут Пуциковичи? А также Феликс. Я уже вижу, как

братья, размахивая руками, двигают на Михаила Ивановича Калинина, у него очки

съехали на нос, борода трясётся, он отступает в угол, а назавтра появляется газета и в

ней указ правительства за подписью Калинина и секретаря Горкина… Добрался до

дома, наелся мамалыги, полежал на топчане с книгой про адмирала Ушакова, как он

всего добивался, описал в дневнике своё поражение. Нет, крылья опускать не буду, я

всё-таки рождён летать, а не ползать. Пошёл во двор, выкатил из сарая старое колесо от

телеги, подправил съехавший обод – буду на нём тренироваться. До вторника четыре

дня.

Утром буду кружиться, помогая себе палкой, как веслом, и вечером. В школе я

сказал военруку, подал заявление в авиацию. Он огорчился, возмутился, покраснел,

побледнел, все нервы у него на виду: «Зачем тебе авиация? Ты же прирождённый

общевойсковик, по тактике лучше меня соображаешь. – Начал мне выговаривать, будто

я его предал, учил он меня, учил, а всё без толку. – Авиация, артиллерия, танки, всё это

вспомогательные рода войск, они придаются пехоте. Жуков, Конев, Рокоссовский –

общевойсковики. Ты генералом будешь!» Не хочу генералом. «Лети, мой друг, высоко,

лети, мой красный сокол, чтоб было больше счастья на земле», – пели девушки в 13-й

школе.

Во вторник народу было поменьше, и я решил схитрить – пойду последним. Врачи

устанут, будут сворачивать свои бумаги, я как-нибудь бочком-бочком, авось проскочу

мимо кресла и хирурга уговорю. Но уж если посадят, пусть мне поможет родовое

крестьянское колесо. Опять сначала рост, вес, объём груди, жизненная ёмкость лёгких.

Я не хотел выпячиваться, но всё равно выдул до конца. И помню-помню мерзкое кресло

и надеюсь-надеюсь на колесо предков – колесо фортуны… Подхожу, сажусь и… и…

уже тошнит. Я слышу запах, никем не слышимый, холодный запах железа и белой

эмали и ещё резины, запах авиакатастрофы по меньшей мере. Я вцепился в кресло,

опустил голову и, наверное, это мне помогло, получился больший радиус моего

вращения. Сестра была другая. «Поменьше можно, меня мутит». – «Всех мутит», –

сказала она и меня обнадёжила – «всех». Сделала всего три оборота и, когда я начал

искать затылком рейку, легонько помогла, нажала рукой на лоб, и я ощутил прохладный

металл сзади. Спасибо тебе, милая, пусть тебе повезёт с возлюбленным. Дальше

терапевт, невропатолог, хирург. Короче говоря, годен. Начальник второй части приказал

нам построиться во дворе, объявил, набор в авиашколу будет в августе, мы получим

повестки явиться с вещами. А сейчас: «В колонну по четыре! Прямо перед собой!

Шагом марш! Запевай! – И мы сразу грянули, нашёлся бодрый тенор и начал нашу,

родную теперь на всю жизнь: «Там, где пехота не пройдёт, где бронепоезд не

промчится, угрюмый танк не проползёт, там пролетит стальная птица».

14

До августа далеко, сейчас пока май, впереди проверочные испытания, а потом

колхоз. Боль из-за Лили беспрерывная, только проснусь и сразу, будто врубаю высокое