Не жалею, не зову, не плачу...
Шрифт:
спросил, в чем дело, он спесиво так – вызывают, иди. На вахте, в небольшом
помещении, где шмонают подозрительных, я увидел женщину с воли. Лет, наверное,
тридцати. В осеннем пальто, в берете, опрятная такая, не то учительница, не то врач.
«Вы Щеголихин?» – «Да…» Она смотрела внимательно и без той неприязни,
характерной для вольных в системе Гулага, их постоянно накачивают против нас.
«Вы знаете, что с вашей статьёй берут в самоохрану?» – «Н-нет». –
думал об этом, впервые слышу. «Вы будете жить в казарме вместе с солдатами. Там
питание лучше, ведется политработа, есть газеты, книги, вы будете ходить без конвоя.
Самоохранникам выдают хорошую характеристику, они могут досрочно
освободиться».
Я крайне растерялся. Откуда она? Совсем не знакомая и хочет меня спасти.
Молодая, привлекательная, а главное, с таким вдруг участием ко мне. Просто
поразительно, она будто с небес спустилась. Совсем чужая женщина в далёкой Сибири
назвала мою фамилию, я был сам не свой. Вот оно – мое спасение. Я уйду за проволоку
в нормальную армейскую казарму. Там комсомольцы, там офицеры, коммунисты,
совсем другая жизнь.
«Спасибо. Я не ожидал. Спасибо, что вы пришли», – бормотал я. Она смотрела на
меня строго, благодарность моя понятна, но ей нужен мой ответ. А я будто подавился
словами. «Так вы согласны?»
Женщина меня погубила, и женщина меня выручает. Но армия у меня была давно,
я уже столько лет не держал винтовку, я уже почти врач, пойду каким-то рядовым, да
если бы еще солдатом, а то ведь самоохранником. Я видел здесь их в самый первый
день с собаками, да и сейчас вижу, они колонну сопровождают, заключенные их
презирают, ясное дело, и я их презираю тоже. «Спасибо вам… Так неожиданно… Мне
надо подумать». Она приподняла бровь – странно, она пришла меня вывести из этого
вертепа, а я отказываюсь, как это понимать? Она неприязненно на меня смотрела, она
ошиблась, она жалеет, что пришла в это логово. Вышла, не оглядываясь.
Откуда она узнала и статью мою, и фамилию? С кем она говорила? Пришла и
увидела, что я по ту сторону колючей проволоки. Всю страну можно разделить надвое,
по ту сторону и по эту. Хотя Пушкин делит натрое: «На всех стихиях человек тиран,
предатель или узник». Я – узник и всё, у матросов нет вопросов. Пушкин мне помог,
как всегда.
Самое тяжкое – вставать в пять тридцать под звяк рельса, под крик дневального и
помбрига. Каждое утро я ставил себе задачу: сегодня. Непременно! Выстою очередь,
другие ведь как-то дожидаются. Шел с бригадой в столовую, потом на развод, потом
пошло-поехало:
побег, конвой открывает огонь без предупреждения! Потом лопата, кайло, костёр,
усталость, обед, болезненная сонливость, ожидание съёма и неуклонное отупение,
обалдение. Глянул на себя в зеркало – типичный зека, обветренная рожа, тусклый
взгляд и особенно губы, очень характерная зековская складка. Губы у всех разные, а
складка, выражение губ одно и то же, неприятно жёсткое, злобное. Ничем ты не похож
на прежнего Женьку. К концу работы лагерь уже роднее дома, добраться бы до нар,
поужинать, уединиться и написать письмо. Каждый день я хоть на мгновение выходил
глянуть на вход в санчасть, вдруг там народу мало и я проникну, поговорю с тем
белобрысым капитаном, похожим на пленного немца. Ни черта подобного! После нас
прибыл еще этап из Красноярска, народу везде гуще, в столовой, в бане и на разводе, а
в санчасти так просто битком, тем более, что выпал снег, резко похолодало, у многих
простуда, стояли в очереди по-настоящему больные зека. А ты сиди пока, не рыпайся,
побереги здоровье, а то подхватишь пневмонию и попробуй тогда выстоять на морозе.
Из-за толпы мне ни разу не удалось разглядеть, кто там из врачей принимает. У зека
было одно имя на устах, Вериго Олег Васильевич, вот кто человек! Высшая похвала в
лагере – человек. Без эпитетов. Сел якобы по делу Горького. Лучший лепила страны.
Горький умер в тридцать шестом, значит, Вериго сидит уже четырнадцать лет. Ночью,
усталый, засыпаю, а утром снова – сегодня обязательно! Умру, но дождусь! Сегодня
или никогда. Мои бригадники и на воле были работягами, им полегче. Кое-кто по
одному, по одному пристроились, кто бухгалтером, кто нормировщиком, кто в штабе,
кто на БОФе при бумажках. Я уже знаю, на общих ни один врач, ни один фельдшер в
работягах не ходит. А я всё чего-то жду. Задание себе даю и не выполняю. Верю и
надеюсь, что где-то там, в вышине, «есть высокая гора, в ней глубокая нора». На горе,
кроме спецчасти, есть Книга Вечности, и Ветер Жизни вот-вот перелистнёт страницу.
Перелистнул. Страницу случайную и драматическую, как теперь у меня всё.
Вечером шли мы с объекта в лагерь небольшой колонной, домой всегда легче
шагать, шутки слышны. Смотрим, стоят у обочины два бывших зека, только
освободились и уже вдрабадан пьяные, ждут нас передать привет и наилучшие