Не жалею, не зову, не плачу...

Щеголихин Иван Павлович

пожелания. Конвоир дал им команду посторониться, а они в кураж: «Мы тебе не зека,

закрой пасть!» Начальник конвоя кричит, где собаки? Вперед ушли с главной колонной.

А эти два дурака лезут прямо в строй обнять своих корешей на прощание. Ближний

конвойный психанул, и дал предупредительный выстрел в воздух, чтобы их отогнать,

вернее, не выстрел, а короткую очередь из автомата. Но поскольку он психанул сильно,

то сначала нажал на спусковой

крючок, а потом вскинул дуло, и что получилось? Пули

так и врезали по колонне, ни одна зря не вылетела, – сразу вскрик, вопль, упал один,

упал другой, строй смешался. Трое свалились буквально через ряд впереди меня,

четвертый согнулся пополам, и за руку ухватился возле локтя, а с пальцев кровь. Все

ребята с нашего, алма-атинского этапа. «Садись!» – закричал начальник конвоя.

Конвоир подбежал к этим хмырям и начал долбить их прикладом по спине, по шее,

пока не уложил обоих в снег, лучше поздно, чем никогда. Колонна села.

«Санинструктор есть?» Нет санинструктора, он один на весь БОФ и тоже ушел с

главной колонной. Я подал голос: могу оказать первую помощь. «Вставай, действуй!»

Первым упал Булат, молодой казах, я его знаю по Чимкентской пересылке, всегда

вежливый, уважительный, он уже не дышал, пульса не было, я расстегнул его куртку,

задрал рубашку – пуля попала в сердце. Я сразу сказал конвою, один скончался.

Второй лежал с открытыми глазами, стонал, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой,

пуля вошла в шею сзади, наверняка задет спинной мозг. Два других были легко ранены,

один в предплечье навылет, а другому пуля пробила шапку и задела кожу головы, его

слегка контузило, он тоже упал и был в шоке. На полсантиметра вниз, и прошибло бы

головной мозг. На мертвом разорвали бельё на бинты, я перевязал остальных.

Остановили машину, погрузили всех четверых и меня туда же – сопровождать.

Так я попал в санчасть с поля боя, как и положено настоящему медику. Там сразу

забегали: где Олег Васильевич, позовите Вериго! Наконец-то я его увидел.

Обыкновенный, среднего роста, с флегматичным, спокойным, не по-зековски

умиротворённым лицом и совсем не старик. Не глядя на меня, спросил, что случилось?

Я сказал, конвой открыл стрельбу по колонне, и в результате… Сержант меня перебил,

начал базлать: «Ты отвечай за свои слова!» Будто с Луны стреляли. Ладно, учту. «У

всех огнестрельное ранение, один экзетировал на месте, пуля попала в сердце. У

другого цереброспинальная травма, повреждён колюмна вертебралис, что привела к

парезу и частичному параличу, а у третьего

перебит нервус ульнарис – полная

анестезия мизинца и паралич сгибателя кисти». – «Вы врач?» Вериго глянул,

ошарашенный моей латынью. «Я окончил четыре курса медицинского института». – «А

почему на общих? Пятьдесят восьмая?» – «Нет, воинская». – Я назвал статьи свои и

срок. – «Тем более, – сказал Олег Васильевич. – У нас некому работать, а вы на общих.

Завтра на объект не выходите, прямо сюда, я проведу вас к начальнику санчасти».

Я пошел в барак, не чуя земли под ногами. А там шум, гам, бурлят бригады –

четыре трупа. Уже написали жалобу на имя Берия под названием «Кровавое побоище»,

кричат мне: давай диагноз, добавь что надо. Я прочитал и говорю: вместо жалобы вы

состряпали фельетон. Надо вставить: с целью отогнать пьяных конвой вынужден

был… Все рёвом заревели: ты за кого, мать-перемать?! Никаких пьяных не было,

только мусора виноваты. Типичная, между прочим, лагерная несправедливость.

Обязательно приврать себе же во вред. У всех на виду стояли пьяные обалдуи,

куражились, они что, не знали, что за конвоем не заржавеет? На чьей совести, если уж

на то пошло, эта смерть и эти увечья? Все вопят: конвой не должен был стрелять! А что

он должен был, на колени пасть? Заткнись, только мы правы. Немедленно послать

жалобу Берия, копию в Красноярск, прокурору, чтобы посрывали погоны со всех и

поставили к стенке. Я написал про смерть, про огнестрельные ранения тяжелые и

легкие, и не стал ничего добавлять.

4

В тот же вечер я получил сразу два письма от Веты. «…В понедельник

следователь не позвонил, хотя обещал. Позвонил Равиль и сказал, что суд уже идет.

Сердце тревожно забилось, хотелось сейчас же прямо в сарафане бежать туда, но я

надела твое любимое платье и черные лодочки на высоком каблуке, чтобы ты видел

меня такой, какой я тебе нравилась. Равиль и Макс встретили меня у входа. Я хотела

пройти к следователю, вошла в здание, вдруг у самого кабинет замечаю, что на том

диване, где сидели мы с тобой в последний раз, сидит Белла. Я повернулась и ушла. А

через некоторое время вышла Белла, и когда мы стояли с Равилем и Максом, она

широким шагом подошла. Ее лицо дышало злобой, она выдавила: вы не сговаривайтесь

лучше, сами туда попадете! Равиль что-то съязвил ей, но я сказала спокойно, чтобы он

не трепал зря свои нервы. Она ушла. Потом пришел мой брат Вовка с друзьями,