Не жалею, не зову, не плачу...
Шрифт:
Вся тюрьма знает: сегодня особый день – судный. «Назад руки! Руки назад!» –
командует надзиратель, но я не слушаюсь, для меня окна важнее, оттуда сотни глаз на
тюремный двор, на меня. Поднимаю руку, растопыриваю пять пальцев, сжимаю,
выбрасываю еще три, показательная арифметика. Пусть ты убит приговором, пусть на
тебя орут сзади, изволь показать, так положено. Головы за решеткой исчезают. После
меня провели молодого чеченца, он дважды сыграл
пятерню, а левую приставил короной ко лбу – двадцать пять и пять по рогам
(поражение в правах).
В камере, уже в другой, 18-й, для осужденных, пел на нарах блатной, голый до
пояса, седой и синий от татуировок, сидел, скрестив ноги, сладко кривил лицо и
прикрывал глаза: «Пла-ачь, скрипка моя, плачь, расскажи, как весело живётся,
расскажи ты ей о любви моей, может быть, она ещё вернётся…»
37
Еще прошёл месяц в тюрьме на Узбекской. Я получил последнюю передачу с
запиской: «Все разъехались на практику. Собрали три тысячи, и адвокат поехал в
Ташкент. Вета продала свои «лодочки», Равиль часы «Победа», я вложил пенсию. До
скорого свидания. Мусин Максум».
Спустя полгода ребята написали мне в Сибирь о гибели Макса. «Два события
потрясли наш курс, да и весь институт в этом году. Сначала забрали тебя, теперь мы
схоронили нашего Макса. 19 ноября, в День артиллерии он погиб от бандитского ножа.
Весь институт шел за гробом, а гроб мы несли на руках до самой Ташкентской…» Мы
с ним подружились на первом курсе, жили в одной комнате. После ранения на фронте
он прихрамывал и не мог заниматься спортом, но двухпудовую гирю выжимал легко.
Особым весельчаком Макс не был, но и не унывал, любил простенькие прибаутки: с
деньгами и дурак проживет, а ты попробуй без денег. Всякое бывает – и блоха лает, и
медведь летает. Мы часто сиживали без копейки, голодное было время, хлеб по
карточкам, до обеда мы его весь съедим и зубы на полку. Макс был добычливый, то
горсть пшена принесет, то кукурузу. Однажды принес мешок мелко резаной сушеной
картошки. Охотно кашеварил, охотно угощал, любил рассказывать о собаках, как о
хороших людях. На фронте ему перебило бедро осколком, лежал, снегом уже стало
заносить, санитарная собака разрыла его и спасла. Я не помню его в одиночестве, в
общежитии, в институте, на улице – обязательно он был с кем-то вместе, будто знал,
нельзя оставаться одному. Он ценил дружбу, наделён был чувством товарищества и
всегда спешил на выручку. Мы его избрали профоргом, а это значит – помогать
студентам материально. Всегда он помогал
просил не оставлять его одного в смертный час, будто предчувствовал. Никогда теперь
я не увижу Макса Мусина, прощай друг, пусть тебе земля будет пухом.
А других увижу ли? Через год они получат дипломы и разъедутся кто куда. Мы
умрем друг для друга. И я умер первым.
Ровная череда дней. Одно и то же, одно и то же, день да ночь, сутки прочь. Утром
вывод из камеры на оправку, вечером один раз в день прогулка на 15 минут, жара в
камере, духота, голодные дни пошли – ни одной передачи, ни слова ни от кого.
Наверное, объявлено уже, что меня увезли. Не знаю, что с Ветой… В камере байки,
исповеди, кто за что, розыгрыши, всевозможные хохмы. Дохлый Трахтенберг получил
двенадцать лет, попал в нашу камеру, опять объявил голодовку и выдал афоризм: самое
страшное в тюрьме – нельзя закрыть камеру изнутри. Любили слушать всякие
утешающие случаи. Если попадал кто-нибудь недавно с воли, первый вопрос: что
слышно про новый кодекс? Если человек говорил, что всё это лабуда, брехня, никакого
кодекса не будет, ему могли тут же дать по морде, с правдой тяжелее жить. Но если
человек говорил, в Москве у него родственник, доктор юридических наук, принимал
участие в составлении такой-то статьи нового кодекса и что через два месяца, осенью
он будет введён, такого человека уважали, могли накормить в благодарность – не за
враньё, за надежду. Перед отбоем кто-нибудь рассказывал длинный роман, чаще всего о
беззаветной любви до гробовой доски. Сюжеты, надо сказать, бывали
головокружительные. Обязательно жена-изменница, обязательно верный друг и
несчастная мать-старушка у могилы сына. Популярные на воле истории с грабежами и
убийствами здесь успехом не пользовались.
Почти каждый день по двое, по трое дергали на этап, остальные ждали и
надеялись, авось кассация принесет свободу, вот-вот откроется волчок, и голос Бога
объявит: ваша жалоба удовлетворена, вы свободны, просим вас с вещами на выход. Не
было при мне ни одного подобного случая. Я тоже ждал и тоже дождался, открылся
волчок – такой-то, он же такой, следуйте за мной. Сердце прыгает, но не так, чтобы
очень, усмиряю себя. Гремит железо в дверях и по коридору. Привели меня в дежурку.
Чисто, пусто, мрачно. «Вам ответ из Ташкента, садитесь, читайте». На бланке
несколько строк: жалобу оставить без удовлетворения, приговор утвердить. Лиловая