Не верь глазам своим
Шрифт:
— Выкладывай.
— «Достон Холфилд думает головкой».
— Вот видишь. Ты можешь здорово писать, — похвалила я.
— Кстати, как у тебя дела? — спросил Робби.
— Хорошо, — ответила я и выдавила улыбку. — Я понимаю, что нахожусь не в Канзасе, но надеюсь скоро привыкнуть.
В тот день я больше не сталкивалась с Моной Ходжес, хотя постоянно следила, где она находится. Каждый раз, когда дьяволица выходила из кабинета, все ждали, что обрушится ураган. Она заглянула в отдел оформления, требуя внести изменения в макет, пожаловалась на кого-то Нэшу прямо в дверях, подошла к нескольким авторам и швырнула им на стол очерки. Около
— Знаешь, отчего сыр-бор? — прошептала она.
— Кто-то придумал скучный заголовок?
— Нет, скорее всего речь идет о салате с курицей. Мона ест его каждый день в два часа. Если сельдерея оказывается больше тридцати пяти процентов, катятся головы.
У меня не было слов. Во что я ввязалась? Вот так дела. Оказалось, это еще цветочки. В полседьмого Мона вышла из кабинета, упакованная, как итальянская сосиска, в оранжевое вечернее платье от Дольче и Габбаны, и попросила помощника редактора нанести тональный крем на экзему у себя на спине. Я едва не поперхнулась.
— О Боже, — пробормотала я, — с ней тут можно в ящик сыграть!
Через шесть недель, к моему ужасу, именно это и произошло, но не со мной.
2
Как криминалистка, я часто слышу мнение, что знаменитости подчиняются иным законам, нежели обычные люди. Полицейские с ними обходительны, а судьи оказывают невероятную снисходительность. Не могу согласиться — у меня нет подтверждений. Но одно я знаю наверняка. Если человек совершил преступление в городе Нью-Йорке и должен предстать перед судом, то ему придется пройти через серию унижений вне зависимости от популярности.
Все начинается с полицейского участка, где оформляются документы. Потом его перевозят в здание суда на Сентер-стрит, 100, в Южном Манхэттене и помещают в одну из камер задержания в подвале, именуемую в народе «обезьянником». Я там никогда не была, но говорят, что вонь поднимается оттуда до самых небес, в особенности летом. Здание суда открывается в полдесятого, и беднягу наконец-то ведут наверх, чтобы встретиться с коллегией присяжных для предъявления официального обвинения в зале на первом этаже. Эта процедура называется «Предъявление физического лица».
Какая замечательная уравниловка получается на первых стадиях судебного разбирательства, думала я, сидя в одном из таких залов жарким днем в конце июля, через шесть недель после моего поступления на работу в «Базз». Кондиционер морозил вовсю, и четыре-пять вентиляторов гудели так громко, что полностью заглушали слова адвокатов и присяжных.
«Физическим лицом», которое мне предстояло лицезреть, была певица Кимберли Ченс — или как ее прозвали в «Клубничке», Толстушка Ченс — двадцатисемилетняя белая женщина, которая прославилась год назад, победив в конкурсе реалити-шоу «Фабрика звезд». Предыдущим вечером она устроила перебранку с бойфрендом около клуба в центре города. Когда полицейский попытался усмирить их, Кимберли ударила его по лицу — полицейского, не бойфренда. Я узнала о случившемся в шесть утра и приехала в суд к девяти. Уже пробило одиннадцать, а о драчунье ни слуху ни духу. Она должна появиться в задних дверях. Согласно закону Нью-Йорка, «физическое лицо» предъявляют не позднее чем через двенадцать часов после задержания.
Тем летом знаменитости типа Кимберли совершали
Как и предвидел Робби, Мона относилась ко мне с неким благоговением. Она часто присылала электронные письма с чужими комментариями или даже делилась своим видением историй, однако редактирование вверила Нэшу, который прежде работал в ныне не существующем мужском журнале той же компании. Нэш казался слишком опытным и умным для «Базза». Поговаривали, что он ждет, когда ему появится хорошая замена. Правда, постоянством не отличался: вел себя то резко, то дружелюбно, иногда мог даже пофлиртовать, но всегда держался с достоинством. Он задавал уместные вопросы и сокращал некоторые предложения, делая их более выразительными.
Мне нравилось находиться среди людей, в «чреве». Райан откровенно меня игнорировал, Джесси заботилась, а Лео часто невольно смешил. К концу второй недели мне объяснили разницу между «сталкерацци» и «куперацци». «Сталкерацци» фотографируют против желания знаменитостей, а «куперацци» — вопреки, то есть когда звезды втайне хотят, чтобы их увидели в таком виде.
На этом все приятное заканчивалось. В «Баззе» Царила атмосфера злости — и виной была Мона. Меня миновали ее разносы, но приходилось наблюдать, через какие пытки проходят другие. В Интернете есть даже страничка с названием «Я пережил натиск Моны Ходжес».
Она была не просто тираном. Она переворачивала все вверх дном, как младенец, которому вдруг надоели спагетти, и он решил смахнуть тарелку на пол. Мона рвала статьи перед самым выходом в печать, вынуждая срочно переписывать их.
Даже когда дьяволица не свирепствовала, она вела себя странно. У нее была нездоровая страсть к еде, отчего все стояли на ушах. К примеру, она клялась, что чипсы в «Макдоналдсе» на Девятой авеню — лучшие в городе, и посылала одну из помощниц в такую даль.
Я видела Робби только на ежедневных планерках, где он сидел тише воды, ниже травы. Его кабинет был за утлом от «чрева», около входа в приемную. Мой друг всегда оставался работать, когда я вечером убегала домой. Как-то я пользовалась копировальным устройством рядом с кабинетом Робби и услышала, как Мона бросила ему на стол рукопись и рявкнула: «Вы хоть понимаете, что это полный отстой?!»
Поначалу я убеждала себя, что со временем смогу привыкнуть к Моне и обратить внимание на светлую сторону работы. Однако, дойдя до грани, приняла другую тактику: продержаться до того времени, пока осенью не выйдет моя книга. Связь с «Баззом» будет огромным преимуществом, и журналисты выстроятся ко мне в очередь. Я не позволю Моне достать меня до печенок.
Кстати, именно она сообщила мне про Кимберли: дважды позвонила домой в такую рань. Как только дьяволица произнесла мое имя, у меня в кишках начал раздуваться колючий ком, словно туда пробрался дикобраз.