Не тяни леопарда за хвост
Шрифт:
Тут и святой не утерпел бы!
— Силы небесные! — выпалила я, поднимаясь в ванне во весь рост.
Поверх края мокрой газеты вспыхнул ослепительный синий огонь. Этот взгляд я знала слишком хорошо.
— Помилуй бог! Эмерсон!!! Ты же не думаешь, что я причастна к этому безобразию?! Сам посуди — даже если бы мне и захотелось разобраться с вредной мумией (да-да, знаю, знаю! Согласна! Мумия тут ни при чем!), то когда бы я успела связаться с мистером О'Коннеллом?! Газете-то наверняка не меньше месяца...
— Всего лишь две недели, — уточнил Эмерсон. Отшвырнув газету,
— В чем дело? Ты мне не веришь?!
— Верю, Пибоди, верю. — Эмерсон стащил насквозь промокшие брюки и взялся за оставшиеся на рубашке пуговицы.
— Будь добр повесить брюки на стул! Я отдала всю нашу одежду в стирку. Неизвестно, когда ее... Ты что творишь?!
Влажная ткань рубашки не желала поддаваться. Одно движение широченных плеч — и проблема была решена. Пуговицы стрельнули во все стороны.
— Афродита... — хрипло прозвучало в ванной. — Афродита, рождающаяся из пены морской.
— Ха-ха-ха! Не смеши меня, Эмерсон! Дай-ка полотенце...
В один прыжок любимый перемахнул ванную и стиснул меня в объятиях.
— Прекрати сейчас же! Окно! Окно открыто! Эмерсон! Средь бела дня! В любую минуту может появиться коридорный... Рамсес... Абдулла...
Напрасный труд. Ссылка на некий сборник арабской поэзии — вот и все, чего мне удалось добиться в ответ. Уверяю вас, ни одна, даже самая любящая английская супружеская пара не рискнет воспользоваться советами из этого сборника. Убедившись, что все разумные доводы тщетны, я... прекратила сопротивление. А что еще оставалось делать? Эмерсон как никто другой умеет убеждать. Еще через полчаса я уже готова была согласиться, что некоторые — не все, заметьте, лишь некоторые! — примеры из арабской книжки очень даже достойны подражания.
Расставание с Абдуллой и его несметной родней далось нам нелегко. С тяжелым сердцем прощались мы с нашими верными друзьями на каирском вокзале. Абдулла, правда, рвался проводить нас до Порт-Саида (за наш счет), но мне удалось его отговорить. Несмотря на седину, этот добродушный гигант силен, как немногие юноши, но уж больно склонен к драматическим представлениям. В минуты уныния Абдулла принимается стенать, жалуясь на беспощадную старость, близкую кончину и вечную разлуку с «Отцом Проклятий и Ситт Хаким». Чем дольше прощание, тем болезненнее. Болезненнее для нас с Эмерсоном, а не для самого Абдуллы, — как и все египтяне, тот обожает любые представления.
Благодаря моим усилиям последние наши минуты в Египте не были омрачены черной тоской Абдуллы. Все мужчины, не исключая и Эмерсона с Рамсесом, по местному обычаю устроились на корточках, и станция огласилась шутками, смехом, воспоминаниями о событиях прошедшего сезона. А когда подошло время отправления, наши верные друзья под пронзительный паровозный гудок на руках внесли нас в купе.
— Да сохранит тебя Аллах, Отец Проклятий! — многоголосым хором звучало вдогонку медленно двинувшемуся поезду. — Да будет благословение Всевышнего с тобой и твоей ученой женой, Ситт Хаким! Да пребудет всегда мир в ваших сердцах!
Ах, что это были за трогательные мгновения!
Признаться, морская часть путешествия меня слегка тревожила. Точнее, не столько само путешествие, сколько путешествующий без постоянного
Однако как ни счастлива я была соединить два любящих сердца, отъезд мистера Фрейзера причинил нам массу неудобств. Видите ли, я не понаслышке знаю, какую серьезную угрозу для пассажиров, команды корабля и навигации в целом представляет Эмерсон-младший, оставленный без присмотра. О нервах родителей и говорить не стоит. Любящий папуля наотрез отказался разделить нашу каюту с сыном. Только поймите меня правильно, читатель! Эмерсон просто обожает Рамсеса, но... "время от полуночи до восьми утра — не в счет". Вы наверняка узнали автора цитаты.
Редчайший случай. В кои-то веки Рамсес не доставил нам никаких хлопот. Вечерами все внимание малолетнего экспериментатора занимали попытки мумифицировать лягушек, а при свете дня (как ни прискорбно, но факт) это самое внимание переключалось на сборник арабской поэзии, который папуля, изнемогая от усталости после арабских опытов, однажды забыл сунуть под матрац. К несчастью (или к счастью — это уж как кто сочтет), интерес Рамсеса к не совсем традиционной поэзии обнаружился лишь при подходе к Лондону, поскольку наш сообразительный отпрыск всякий раз аккуратненько возвращал книгу на положенное место.
Едва устроившись на борту парома, я зарылась в свежую прессу. Свежую — это громко сказано, но все же газеты были значительно свежее тех, что ждали нас в каирском отеле. Обратите внимание на мою предусмотрительность! Заполучив газеты, я первым делом вырезала все статьи по интересующему меня вопросу, и правильно сделала. К величайшему возмущению пассажиров, Эмерсон отправил все остальное за борт. Я же, прихватив вырезки, подыскала подходящий шезлонг (подальше от моего благоверного) и вникла наконец в дело зловредной мумии.
Как и следовало ожидать, комментарии Эмерсона в ванной можно было вовсе не принимать во внимание, как несерьезные и даже не соответствующие действительности. Справедливости ради замечу, что в этом не было его вины: только человек, способный читать между строк, добрался бы до сути искаженных, перевранных репортерами фактов.
Во-первых, сам роковой футляр для мумии, вызвавший ажиотаж в Британском музее и во всем Лондоне, египтолог назвал бы точнее — деревянным внутренним саркофагом. Спрашиваете, к чему такие подробности? Проще было бы отослать вас, читатель, к монументальному труду профессора Эмерсона «Эволюция способов погребения в Египте от додинастического периода до упадка Двадцать шестой династии...» и т.д. Одно название занимает полстраницы. Однако будем смотреть на вещи трезво. Даже самые любознательные из вас вряд ли променяют роман на историческую монографию, а потому я позволю себе краткое отступление.