Не тяни леопарда за хвост
Шрифт:
— Успокойся, Рамсес, — привычно оборвала я тираду.
— Я прекрасно понял, что имела в виду твоя мама, — насупился Эмерсон. — Ты чему радуешься, Амелия? Я застряну в этом мерзком городе на добрых...
— Придется, дорогой, если хочешь закончить монографию до начала следующего археологического сезона. Учитывая, что издательство Оксфордского университета обещало выпустить книгу в прошлом году...
— Не зуди, Амелия!
Скосив глаза на сынулю, следующий взгляд (укоризненный) я послала его папочке.
— Ха-ха-ха! — Сиропная улыбочка Эмерсона предназначалась навострившему уши Рамсесу. —
— Ха-ха, — отозвался Рамсес.
— М-да... — продолжил Эмерсон. — С чего бы это, Амелия, тебе скакать от радости при виде этого людского муравейника? Уж не задумала ли ты...
Не в моих интересах было позволить ему закончить фразу. Выкручивайся потом...
— Боже правый! На кого мы все похожи! Ну и нос у тебя, Рамсес... будто ты им землю рыл! Дай-ка вытру. Так-то лучше! А где Бастет?
— В каюте; где же еще, — процедил Эмерсон. — У этого создания хватает ума не высовывать свой нос наружу.
— Отлично. Пора, пожалуй, и нам вернуться. Самое время закончить сборы. Рамсес, ошейник у тебя? Не забудь надеть на Бастет, другой конец застегни на руке и ни в коем случае не... — Напрасный труд. Извернувшись ужом, Рамсес скрылся из виду.
Нависшие над городом тучи были все так же черны, но даже их свинцовая тяжесть не могла омрачить радость встречи с дорогими людьми. С пристани нам уже махали чета младших Эмерсонов — Уолтер и Эвелина, наша преданная служанка Роза и верный лакей Джон. Эвелина, милая Эвелина, дорогая подруга и сестричка, особенно тронула мое сердце. Лондон она всегда ненавидела; ее прелестная золотоволосая фигурка казалась такой жалостно хрупкой на фоне угрюмо-серых доков.
Эмерсон, без сомнения, со мной согласился. В душе. Жаль только, что, высказанная вслух, мысль его прозвучала грубовато. Ухмыльнувшись брату, он перевел взгляд на невестку и подозрительно прищурился:
— Да она опять беременна?! Ей-богу, Пибоди, это уж чересчур. Просто выше моего понимания. Какого черта они...
— Ш-ш-ш! — Незаметно, но ощутимо я ткнула Эмерсона ручкой зонтика в бок.
Папуля скосил глаза на свое любознательное дитятко. Эмерсон так до конца и не пришел в себя после прошлогодней дискуссии с Рамсесом на тему, которую английские джентльмены обычно не поднимают лет эдак до двадцати пяти — тридцати.
Рамсес согнулся под тяжестью Бастет, пристроившейся у него на плече, но неудобство позы никогда не останавливало нашего отпрыска, если была возможность порассуждать.
— Я намереваюсь задать тете Эвелине вопрос по этому поводу, — глубокомысленно прозвучало откуда-то из-под кошки. — Та информация, которую я почерпнул от тебя, папочка, недостаточно исчерпывающа. Изложенные тобой факты не объясняют, зачем разумная личность ставит себя в неестественное положение. Неестественное — это в лучшем случае. В худшем же...
— Успокойся, Рамсес! — побагровел Эмерсон. — Я запретил тебе...
— С подобными вопросами ты к тете Эвелине и близко не подойдешь, понял?! — выпалила я.
Ни слова в ответ. Из чего следовало, что Рамсес обдумывает обходной маневр. В том, что он найдет
Благодаря внушительной фигуре, бесцеремонным манерам и громовому голосу Эмерсона по трапу мы сошли одними из первых. Не теряя ни секунды, я полетела к Эвелине, но вместо дорогих объятий меня встретил потный капкан чьих-то гигантских ручищ! Громадина в черном плаще-накидке и блестящем цилиндре с жаром притиснула меня к животу необъятных размеров и... неслыханная наглость!... прошлась колючим поцелуем по моему лбу!!! Вывернувшись из хамской хватки, я взмахнула своим незаменимым зонтиком, как вдруг наглец завопил неожиданно тонким для такой туши голосом:
— Сестричка моя дорогая!
Сестричка! Ничего не поделаешь, «сестричка» и есть.
Своего братца Джеймса я не видела несколько лет. Почему, спросите? Да потому, что не желала видеть и прикладывала титанические усилия, чтобы избегать встреч. Так что неудивительно, что он едва не познакомился с моим вечным спутником и орудием — зонтиком!
Стройным Джеймс никогда не был. Лет десять назад он весил раза в два больше нормального человека. Лет пять назад его можно было со спокойной совестью назвать тучным. Теперь же на ум приходили чудовищные определения: разжиревший, толстобрюхий, слоноподобный. Вислые усы не слишком украшали круглую и красную, как луна перед грозой, физиономию. Подбородок, вместо того чтобы плавно переходить в шею, складка за складкой опускался прямиком на торс без малейшего признака талии. А когда он улыбался (как в момент «счастливой» встречи), черные крохотные глазки утопали в мясистых щеках.
— Какого черта ты тут делаешь, Джеймс?
Деликатная Эвелина закашлялась, в ужасе от моей беспардонности.
— То есть как? Приехал встретить тебя, дорогая сестричка, — проворковал Джеймс. — Мы так долго не виделись. Пора бы уж нам вспомнить о родственных узах и покончить с маленькими недоразумениями, что нас разлучили.
Тем временем Эмерсон, как следует встряхнув руку младшего брата (вы ведь знаете, читатель, что на публике джентльмен не может позволить себе большего), по-братски обнял изящные плечики Эвелины и пробасил:
— Это Джеймс, что ли? Дьявольщина, Пибоди! Как он растолстел! Вот вам и старый добрый английский ростбиф. Да плюс портвейн, мадера и кларет, а? Какого... гм... Что ему надо? Почему не уезжает?
— Говорит, что хотел поприветствовать нас на родине.
— Чушь, Пибоди. Держу пари, ему приспичило. Он появляется только в тех случаях, когда ему что-то от тебя нужно. Выясни — что, да побыстрее. И поехали домой.
Натужная улыбка Джеймса дрогнула, но каким-то чудом ей удалось удержаться на круглой физиономии.
— Ха-ха! Ха-ха! Рэдклифф, дорогой, твои шуточки... Клянусь честью, они любого... — Братец протянул руку.
Эмерсон обозрел ее с прищуром. Поджал губы. Осклабился. И наконец, одарил Джеймса рукопожатием, исторгшим из того писклявый стон.
— Слабак. — «Неистовый профессор» уронил безвольную руку шурина. — Поехали, Пибоди.
Не тут-то было. Слишком легко он захотел избавиться от Джеймса. Пока мы обменивались новостями, братец столбом торчал рядом, ухмыляясь, кивая и поддакивая невпопад.