Не святой
Шрифт:
В этом убедился мой отчим. Я была уверена, что это какая-то его больная игра, удовольствие — видеть, как мне больно, как я падаю, страдаю, истекаю кровью. Он делал это часто и с улыбкой.
Я тренировалась, училась защищаться, но Габриэль был больше, сильнее и в десять раз смертоноснее. На его фоне все мужчины моего прошлого выглядели кроликами.
Я наконец открываю глаза, сглатывая желчь на языке, и вижу, что Габриэль пристально и с любопытством смотрит на меня.
Когда я не струсила и не отодвинулась, он провел пальцем
— Ты вздрогнула. Ты часто вздрагиваешь. Почему? — я не отвечаю. — Почему ты так сильно боишься меня, Амелия? Почему ты отказываешь себе в том, что так очевидно между нами. Ты чувствуешь это. Я знаю, что чувствуешь.
Он наклоняется, его дыхание веером пробегает по моим губам, но я быстро поворачиваю голову, разрывая контакт с его рукой и пресекая любую возможность прикосновения его рта к моему.
Он прижимается лбом к моему виску.
— Ты будешь любить меня, Амелия.
В этих словах не было ни угрозы, ни злобы, ни обмана. Это было обещание, и когда он отстранился и я снова подняла на него глаза, я увидела в них решимость, пылающую, как лесной пожар. Это была клятва.
Он не примет ничего меньше, чем все мое сердце.
И я боялась больше, чем он, что отдать его ему не займет много времени.
Глава 24
Габриэль
Так и происходит.
Она пытается избегать меня.
Пытается.
И не получается.
Каждый вечер мы ужинаем, она садится рядом со мной, мы разговариваем.
Теперь я все чаще замечаю, что она рисует, ее этюдник почти до отказа заполнен красивыми платьями и другими вещами. За последние две недели я много раз заглядывал в него, делая снимки понравившихся работ, чтобы сохранить их.
Как и обещал, я организовал ей занятия, чтобы она могла начать работать над достижением своей цели, но они начнутся в начале следующего семестра, здесь, в доме.
Хотя в городе еще не все было спокойно, и я терял все больше акций и людей в кровавых перестрелках и полуночных ограблениях, после нападения на дом стало потише. Я укрепил территорию, нанял больше людей, установил больше камер, заменил окна в доме на армированные стекла и усилил меры безопасности и блокировки. Амелия не была в опасности в моем доме, в нашем доме.
Моя жена была в безопасности здесь. Со мной.
Даже если она боролась с этим на каждом шагу.
Она не позволяла мне снова приблизиться, не позволяла поцеловать ее, утонуть в ее запахе, но она сломается. Я был терпелив. Я не хотел брать то, что она не готова была отдать.
Но я знал, что это не проблема влечения. Она хотела меня.
Я видел это в каждом украденном взгляде, в каждом едва заметном движении ее тела, начиная с того момента, когда она застала меня в домашнем спортзале, тренирующегося в одних трусах, и тайком любовалась мной, когда думала, что я не вижу. Ее бедра были прижаты друг
Она мучила себя.
И если кто и знал, что такое пытка, так это я. Она будет продолжать, она будет держаться за эту упрямую решимость и противостоять смятению внутри себя. Она будет отказывать себе в том, что хочет и в чем нуждается, потому что в ее голове, в этот момент, это было правильно.
Насколько я понял, девушка боролась всю свою жизнь. Она видела больше трудностей, чем многие другие, справлялась с болью, как с валютой, а я все еще разбирался в этом.
Как человек, у которого есть все, я хотел заслужить ее секреты и ее прошлое.
Я откинулся в кресле, поднося бокал с вином к губам.
— Теперь, когда у тебя было время освоиться, жена… — усмехнулся я, когда ее глаза метнулись ко мне при упоминании этого страшного слова. — Как тебе дом?
— Прекрасно, — сглатывает она, ее глаза прикованы к тому месту, где бокал соединяется с моим ртом.
— Есть ли какие-нибудь изменения, которые ты бы хотела внести?
— Нет… хотя подожди, — она качает головой. — Вообще-то да.
Я опускаю бокал и кладу руки под подбородок, соединяя пальцы, чтобы подпереть голову, пока я слушаю.
— Продолжай.
— Бассейн.
Я киваю, представляя себе пристройку у задней стенки кухни, ведущую к бассейну, — стеклянную конструкцию с раздвижным потолком, пропускающим солнце или звезды, и видом на океан. Это мое любимое место в доме.
Я давно не плавал, но мне нравилось делать это в детстве и сейчас, вода успокаивала мою душу не меньше, чем шум океана и то, как яростно она разбивается о скалы.
Дверь в столовую открывается, и Ашер врывается внутрь тяжелыми, требовательными шагами. Я поднимаю руку, приказывая ему остановиться и замолчать.
— Габриэль, — начинает он.
— Пока моя жена говорит, ты будешь молчать.
— Нет, — начинает Амелия. — Все в порядке, я просто…
— Это уважение, Амелия. Ты моя жена, и они будут обращаться с тобой также, как со мной.
Я смотрю на Ашера, который открывает рот, чтобы возразить, но быстро закрывает его, стискивая зубы и раздраженно раздувая ноздри.
— Говори, Амелия
Она бросает взгляд на Ашера, но все же продолжает: —У бассейна дверь не запирается.
— И что?
— Линкольн не умеет плавать.
— Мальчик не может дотянуться до ручки, — перебивает Ашер.
Я бросаю на него взгляд.
— Я разберусь с этим.
— Правда?
— Да, — Ашер насмехается. — Какие-то проблемы, брат?
— Нет проблем, брат, — он переводит взгляд с меня на девушку. — Но у меня есть дела, которые нужно решить.
— Какие?
— Говорить здесь?
— Ашер, я теряю терпение, — предупреждаю я. — В чем дело?
— Я пойду.
Я дергаюсь, хватаю Амелию за запястье, мягко уговаривая ее остаться.