Не совсем мой, не совсем твоя
Шрифт:
Хэнк исчезал на какое-то время, потом возвращался, шел в мастерскую и принимался за работу. Присутствие Ника его не смущало, а временами даже вдохновляло. С сигаретой в одной руке и пепельницей в другой (впрочем, это могла быть и рюмка, и какая-нибудь книга типа «И-Цзин») Ник усаживался на циновку и погружался в чтение или другую разновидность медитации, а Хэнк, поглядывая на него краем глаза, делал быстрые наброски на листе бумаги. На холсте тем временем подсыхала грунтовка. Случалось, что художник подходил и слегка поворачивал голову натурщика или поправлял прядь его волос. Эти целомудренные прикосновения заставляли Ника вздрагивать, и часто он замечал, что
Запах масляной краски да и вообще вся обстановка мастерской действовали расслабляюще. Здесь, в этом параноидально-фантазийном мире, где демиургом был Хэнк и только Хэнк, ничто не могло произойти без его согласия. Здесь спадали все оковы, здесь забывались все предрассудки и неврозы. Просто сиди, покуривай и тащись от самого себя… Можешь глупо хихикать, нести любую ахинею – на лице владыки не дрогнет ни один мускул. Запечатлеть твое безумие – помимо этого, ему ничего от тебя не нужно.
К вечеру третьего дня Хэнк закончил своего Гермеса-Тота-Люцифера – бессмертного демона, по меткому замечанию Юнга, лучом смысла рассекающего хаотический мрак бытия. Вместе они долго стояли перед готовым шедевром, после чего гений потянулся, зевнул, шлепнул фамильярно своего натурщика по обтянутой джинсами заднице и предложил:
– Пошли забьем по косяку?
Все было честь по чести: курительная бумага размера экстра-лардж, керамическая тарелочка, полотняный мешочек с травой, дополнительно завернутый в полиэтилен… Они разлеглись на ковре в гостиной, разбросав вокруг валики и диванные подушки. Хэнк мастерски свернул косяк.
– Держи, старина. Трава – первый сорт. В Москве такой не найти.
– По-моему, в Москве можно найти все, что угодно.
– Только не это. – Хэнк самодовольно улыбнулся. – Пробуй.
Ник сделал пару глубоких затяжек, и его потащило. Он откинулся на подушку. Блаженство, экстаз – все это слова, семантические призраки, неспособные передать и сотой доли того, что ощущаешь в действительности. О святые небеса, вот это кайф! Ник затянулся еще разок. Где-то он читал, что запах настоящей марихуаны – это запах всех цветов мира. Всех цветов и трав. Поэзия…
Вскоре он услышал два голоса, самозабвенно рассуждающих, перебивая друг друга, о сравнительных достоинствах различных мировых религий…
– …но если уж рассуждать о христианстве, то мои симпатии скорее принадлежат фарисеям. Кстати, ты в курсе, что знаменитая фраза «Не делай другому того, чего не хочешь для себя» принадлежит не Иисусу, а Гиллелю?..
– …и еще неизвестно, кто лучше устроился, потому что быть буддой и быть бодхисаттвой – это разные вещи. Ведь отвернуться от мира – это может каждый укуренный говнюк, а принять мир…
– …на самом деле еретиками были не назареи во главе с Иаковом, братом Господним, и не несториане во главе с Несторием, патриархом Константинопольским, а апостол Павел, также известный как Савл Тарсянин, и его марионетка Симон Петр, позже провозглашенный первым епископом Рима…
– …индейский касик из Таоспуэбло однажды сказал Юнгу такую фразу: «Белым людям не следовало бы теснить нашу религию, ведь если она исчезнет и мы больше не сможем помогать Отцу-Солнцу двигаться по небу, то скоро весь мир увидит, как оно перестанет восходить». Это значит, что погаснет свет сознания и в наступившую ночь хлынут темные воды бессознательного…
– …и никогда я не прощу христианам убийства Ипатии и сожжения Александрийской библиотеки. А почему до сих пор недоступна для изучения большая часть информации, содержащейся в свитках из Наг-Хаммади?..
…еще чуть погодя – ощутил
Что было дальше, сказать наверняка после уже не мог ни один из них, однако некоторые фрагменты мозаики складывались довольно четко. Вот Хэнк встает на четвереньки и начинает передвигаться ползком в направлении стойки с аппаратурой. Он хочет поменять CD-диск – и меняет, хотя это удается ему не сразу, не с первой попытки. Его сбивает с толку смех Ника, практически безостановочный, обрывающийся лишь на несколько секунд – пауза, необходимая для того, чтобы сделать затяжку, – а затем опять втягивающий Хэнка в стремительный водоворот необратимого, тотального безумия. Безумия с отчетливым сексуальным подтекстом. Не лишенного радости предвкушения. О, старина… мне нужно сказать тебе столько всего… Он ставит Клауса Шульца, увеличивает громкость и ползет обратно. На четвереньках. Его глаза горят, как у собаки Баскервилей. Это полный улет, братья мои.
Подползает. Выпрямляется. И, стоя на коленях, начинает зубами рвать пуговицы с рубахи сидящего на полу Ника. Взяв на отлет недокуренный косяк, тот запрокидывает голову и еще пуще хохочет, не делая ни малейших попыток спасти свой гардероб. Шепот Хэнка: «Тихо, тихо, не размахивай руками…» Рубаха, сползающая с плеч. Хэнк отбрасывает ее в сторону, скомканную, с оторванными пуговицами. Медленно приближает свое лицо к лицу Ника, свои губы к его губам. Смотрит в упор, не мигая. Что скажешь, дружище?.. Ник поощряет его едва заметным кивком головы. Собирается предупредить: сломанный зуб, острый край… Но не успевает. Лиственно-травянистый дух уносит его в необозримые просторы вселенной.
…По прошествии какого-то времени он проснулся и увидел себя лежащим в постели. Оп-ля! Это ж какая сво… Рядом послышался вздох, кто-то завозился, переворачиваясь с боку на бок. Час от часу не легче! Дружище Хэнк!..
В состоянии, близком к шоку, Ник несколько минут разглядывал его, а потом, как булгаковский Степа Лиходеев, трясущейся рукой провел по бедру, пытаясь определить, в джинсах он или нет. Но в отличие от Степы определил. Джинсов на нем не было. Он с усилием сглотнул и снова закрыл глаза. Постепенно возвращающееся ощущение собственного тела помогло ему убедиться без дальнейшего обследования, что из предметов одежды налицо только часы да золотая цепочка с латинским крестом. Через мгновение его (крест) накрыла сухая горячая ладонь. Ладонь Хэнка.
– Крест Запада, крест Жизни, crux immissa… Эта форма, напоминающая форму человеческого тела, раскинувшего руки для распятия, символизировала вечно рождающегося и вечно умирающего бога в Греции и Китае задолго до появления христианства. В Древнем Египте поднимающийся из сердца крест считался символом доброты.
– Эй, – шепотом позвал Ник, чувствуя себя полным кретином, – я не понял: было или не было?
Хэнк даже ухом не повел.
– Что ты имеешь в виду? Орально-генитальные контакты?
– Да пошел ты!
– А ты совсем ничего не помнишь?
– Ничего.
Хэнк зевнул со скучающей миной.
– Попробуй определить по косвенным признакам.
Голова гудела как колокол. По сравнению с этим признаком другие были ничто.
– Ну?
– Что «ну»?
– Есть какие-нибудь проблески?
– Нет, – честно признался Ник.
– А сердце твое тебе что подсказывает?
Было ясно, что Хэнк глумится, причем делает это с нескрываемым наслаждением. Стиснув зубы, Ник что есть силы двинул его локтем в бок. И сам застонал от боли. Пошевелил пальцами забинтованной руки.