Не скрыть

BornToRuin

— На что ты готов ради дорогих тебе людей, Стефан? — тихо спросила она, вновь проигнорировав недоумение молодого человека, даже не поворачиваясь в его сторону. Взор Матери был прикован исключительно к умирающему нечто, что до последнего хваталось за жизнь своими отвратительными усиками.

Этот простой, казалось, вопрос поставил Стефана в тупик. Пока Миранда тщательно разглядывала творение, которого, как он думал, являлось делом рук её уродливого отродья, парень окинул мимолётным взглядом мрачные верхушки старинного замка, что почти сливались с тёмной синевой сумеречного неба. Где-то там, за большими окнами, ведущие в спальни юных хозяек, каждая из них сладко спит и видит третий сон, даже не подразумевая о приближающейся беде. Мысль о том, как омерзительные

деревенские мужики застают сестёр врасплох; как наказывают всех троих за чудовищное обращение с людьми, подвергая обнажённые девичьи тела смертельным для них холодом; как истязают, мучают и издеваются грязными, непристойными способами над девушками… над дорогими ему девушками; заставляла со злобой сжать кулаки и глаза вспыхнуть яростным огнём. Этот огонь не предвещал ничего хорошего. Это пламя обещало обидчикам адские муки, если вдруг шаловливая улыбка Даниэлы пропадёт с её лица, если бесовские искры в янтарных очах Кассандры потухнут, и если гордый, ровный стан Бэлы разлетится тысячью кристаллических осколков по мраморным полам их ныне ненадёжной обители. И тогда, поняв, насколько сильно скрипят друг о друга зубы, как пальцы судорожно сплетаются об одном только представлении о вреде дочкам Димитреску, Стефан уразумел: несмотря на всю ту боль, что причиняла ему каждая из сестёр, он взаправду полюбил их. Никакие феромоны, никакое помешательство, ни тем более чары более не волновали его. «Во власти я безумия или нет, но определённо знаю: стоит лишь одной мушке замертво пасть на холодное покрытие — я утоплю эту грёбанную деревню в крови, во что бы то ни стало».

— На всё. — серьёзным тоном ответил он, больше не теряясь в смятениях.

— Как и я.

Когда Миранда, наконец, повернулась в его сторону, на её лице впервые мелькнула улыбка. Не ехидная ухмылкочка, не скупо натянутый уголок губ, а именно тёплая, любящая улыбка, которой могла одарить лишь мать. А после внезапно обратилась большой чёрной птицей и в один миг оказалась точно впритык к молодому человеку. В сей раз расстояния уже не было никакого.

Её пальцы с фальшивыми когтями чуть ли не воткнулись в раскрытый участок его груди, но что-то необъяснимое вынудило могущественную женщину помедлить.

— Т-тогда… — приглушённо прохрипев, из-за острых кончиков колец, что больно кололи кожу, он втянул грудь и живот, словно это помогло бы избежать дальнейших касаний холодного металла о и без того замёрзшую плоть. — Почему вы здесь, а не в замке?

Владычица деревни медленно опустила руку и в недоумение уставилась на наглеца, нарушившего её планы.

— Вы… вам же известно, что группа деревенских бунтовщиков прознали о Кинжале Цветов Смерти и готовят восстание, — сразу же пояснил Стеф. — Они намереваются убить ваших детей, однако, вы ничего не делаете! — «Гейзенберг был прав. До них ей нет никакого дела. Но что весь этот разговор, чёрт возьми, значит?». — Почему? Возможно, они сейчас нуждаются в вас, а вы… а вы тратите драгоценное время на кого-то обречённого смертного!

И на всю округу неожиданно разразился заливистый насмешливый хохот. «Матерь готова пожертвовать всем ради собственных интересов» — где-то глубоко в сознании прозвучал знакомый гнусавый голос. «Даже целой деревней».

— Но ты же тоже хотел это сделать, глупый юноша, — вдоволь насмеявшись, вскоре ответила ему Матерь. — И может, главный корень проблем находится совсем рядом?

— Нет! Я же сказал, я отбросил попытки…

— Довольно! — сурово воскликнула могущественная женщина и с шумом расправила все восемь крыльев, раскинув большие перья по сторонам. — Кончай с пререканиями. Больше я дерзости не потерплю.

От резких взмахов пернатых конечностей, торчавших у неё изо спины, Стефан отшатнулся и едва устоял на ногах. Поток воздуха был настолько силен, что с лёгкостью мог повалить наземь, будь брюнет чуть меньше ростом. И пока тот приходил в себя вследствие небольшого воздушного толчка, отплёвывался от пуха, по какой-то непонятной причине наполнявший рот, главная владычица погрузилась в размышления.

— Нравится играть в героя? — после недолгих

раздумий, с очевидной издёвкой поинтересовалась она. — С этого же всё и началось, так ведь, Стефан? — и сардонический смех вырвался из её пухлых губ с новой силой, отчего стало ещё больше не по себе. — В таком случае, ступай. Беги пока несут ноги. Возвращайся в замок, из которого с трудом сумел выбраться.

— Ч-что?

— Беги, — повторила она таким до боли знакомым тоном. — Сейчас или никогда.

— Вы отпускаете меня? Но… п-почему?

— Феникс должен сгореть, чтобы возродиться, — зловещий шёпот нагнал ужас. Заставил помедлить. — Но для начала необходимо алой крови пролиться. И тогда адским огнём горизонт возгорится…

Её пугающие слова звучали как предзнаменование, интонация стала чересчур жуткой, а глас необычайно охрипшим, словно перед парнем возникла не женщина, а старуха. Старуха с худощавым сгорбленным телом, костлявыми руками и ледяными серыми глазами. И стоило ему только проморгаться, как взору и впрямь предстала хорошо знакомая сумасшедшая карга, что мёртвой хваткой своих тощих фаланг сжимала лист желтоватого пергамента, а сухие бескровные губы её молвили обречение на неминуемую гибель. Она засмеялась. Громко, истерично, вселяя первобытный ужас.

Чёрные вороны, сидевшие на крышках из тонких досок, на концах рогов скота, приделанных к палкам огородных пугал, на голых ветках деревьев тут же взмыли ввысь с оглушительным гомоном; привязанные ржавой цепью к ветхим конурам собаки бешено залаяли, а где-то вдали раздался удар колокола, протяжно и раскатисто.

— Колокол — вестник беды, — мрачно изрекла ведьма, зашагав, опираясь на большую трость с черепом, вперёд. — Они… идут!

Дьявольский смех безумной старухи, что ещё недавно была Матерью Мирандой, отголосками отозвался со всех сторон, проник в душу брюнета и резанул острым лезвием всю грудь, кромсая кости в пыль. Страх сковал всё тело. Крик ужаса хотел вырваться из горла, но что-то ему мешало, не позволяло разнестись по всему пшеничному полю.

— Колокол звонит по всем! Они уже рядом…

— Что… р-рядом? Кто?

Но вместо ответа истеричный хохот по новой прокатился по полю. Сильные судороги приступа смеха потрясли всё её тело, карга выгнулась, откинула голову, а затем рассмеялась пуще прежнего.

— Что за чёрт…

Стефан медленно попятился назад, видя, как старуха окончательно сходит с ума, а через секунду и вовсе понесся прочь. Он понимал, что ему вряд ли по силам скрыться от Матери Миранды (она настигнет его везде, если пожелает), однако, смотреть на безумную каргу, что жутко изливалась безудержным хохотом, не было ни желания, ни времени. Ему нужно было бежать.

Пока молодой человек пробирался сквозь занесённый снегом золотые пшеничные поля, совершенно не оглядываясь назад, звон колокола с каждым разом усиливался, запах гари ощущался всё явственнее, а слух улавливал посторонние шорохи в высоких колосьях, словно кто-то большой гнался за ним следом, но почему-то настигнуть никак не мог. Стефа пугало столь странная погоня: после того, как он увидел огромную зверюгу, сорвавшуюся с толстого поводка, которая (если бы не Матерь) собиралась полакомиться тушкой не первой свежести, казалось, бояться было абсолютно нечего, но… возникло чувство, что это проклятая деревня всё ещё полна сюрпризов.

Оставив позади засеянные злаковой культурой участки, брюнет юркнул в пустой проём решётчатого забора, немного отдышался, собираясь с мыслями своих дальнейших планов, как вдруг совсем рядом раздались слышные звуки двух ружейных выстрелов, за которыми последовал пронзительный вопль, прошедший мурашками по спине:

— А-А-А-А-А! — истошный юношеский крик вырвался из глотки незнакомца, наполнив собой и без того шумную ночь. — А-А-а-а-а…

А затем его заглушил тошнотворный хруст хрящей, звериное рычание и смачное чавканье ненасытных челюстей. Ужасная трапеза неизвестной твари проходила совсем близко, казалось, возле второго прохода ведущего за пределы территории церкви, а значит дело было плохо. Намного хуже, чем он думал. Однако, деваться некуда — придётся идти.