(не) Молчи

Прим Юлия

Я тоже боюсь. Тронуться умом, если он внезапно исчезнет.

— По гроб жизни не отпущу, — успокаивает меня обещанием, или же сыпет проклятиями?

Неважно. Я согласна. На всё. Лишь бы в его руках. Лишь бы озвученное сбылось настоящим. Стало нашим общим. Чистейшей правдой. Как и его глаза, в которых невозможно заприметить обман. Спокойные. Уверенные. Лазурные. Искренние.

5. Маяк

И в пролет не брошусь, и не выпью яда,

И

курок не смогу над виском нажать.

Надо мною, кроме твоего взгляда,

Не властно лезвие ни одного ножа

Мира

Влажное полотенце. Мокрые волосы по плечам. Мягкий плед под спиной. Женька, чертящий какой-то узор маленькой кувшинкой на моей коже.

Щекочет и дразнит. Наблюдает реакции. А рядом лежат ещё с десяток цветов. Пахнущих. Ярких. Тех, что он вытащил из воды с длиннющими стеблями, демонстрируя свои навыки ныряния и подводного плавания.

Щурюсь и сдерживаю улыбку. Он гладит меня лепестками и нежно целует там, где «за секунды до» скользил цветок. Прикасается губами, собирает с моей кожи волны мурашек. Доказывает действиями свои слова о невозможности налюбоваться. И это… всё до нельзя глубоко и приятно. Руки, губы, пальцы, взгляды… Опьяняющее дыхание.

— Здесь нет камер, — комментирует смещая прикосновения и поцелуи к эпицентру пульсации во всем теле. — Не бойся. Я бы заметил. И никого поблизости нет тоже.

— Ты бы почувствовал, — поддакиваю, точно зная, что так и есть. Его взгляды порой ощущаются как эхолокаторы. Слух четко улавливает любой отзвук и шелест.

Там, где я вижу птичку, Женька прищуривается и смотрит глубже. Анализирует. Наблюдает.

— Да. Меня учили сканировать периметр перед зачисткой, — соглашается, не подменяя понятия. — Хорошо учили, Мира. От этого просто так не избавиться и не выключить режим по одному только желанию. Надо привыкнуть к смене обстановки. Пока само по себе не получается. Вечно на стреме.

— Поэтому ты и заметил мой взгляд.

Закрываю ладонями глаза, чтобы не показывать ему очередную порцию своего обожания. А сама сладко улыбаюсь, а порой потягиваюсь подобно кошке, на те или иные подступы и ласки.

— Твой взгляд невозможно было упустить, — Женька смеётся, тихо, беззлобно.

Проводит цветком по моим пальцам. Нависает сверху и целует каждый, которым пытаюсь прикрыть глаза. Растопыриваю и подсматриваю. Ощущаю, как зависает на среднем, что украшен его кольцом. Поток воздуха, расходится в стороны от соприкосновения наших тел. Чужой вес, придавливает меня к земле.

Дышу коротко и часто. В лёгкие не помещается должный объём воздуха. С непривычки кажется будто они пылают изнутри от недостатка кислорода, а кожа, в противовес покрывается слоем испарины.

К подобному на раз-два не привыкнуть. Когда без одежды. На стыке эмоций. На взлете всех ощущения. Обнимаешь. Гладишь. Чувствуешь. Мужское тело. И исходишь

до мурашек, до дрожи. От колючих, пробивающих током, прикосновений.

И сходишь с ума от понимания, что он только мой.

От невозможности поверить в то, что это в реальности со мной происходит!

Сумасшествие. Безумие… Недоразумение.

— Мира, только ты одна так умеешь смотреть, — шепчет он, обдувая мои горячие щеки. — В душу. И за неё. Глубже, чем самое естество. Пронизывающе и очень метко.

Пропускаю его слова сквозь себя. Кровь разгоняет сердце ещё быстрее. Чужие фразы оседают в подкорке. Запоминаются. Бережно складываются в ящики памяти, как одни из самых чудесных воспоминаний. Умиляют. Восхищают. И трогают до глубины души своей теплотой и обыденностью.

Его голос звучит искренне, чисто, правдиво. Я не нахожу и единой фальшивой нотки. А сама… Понятия не имею, умеет ли Женечка врать, но, кажется, что нет. Мне. Как минимум.

Убираю пальцы от лица. Даже не стараюсь спрятать блуждающую улыбку. Обхватываю крепкую шею. Сжимаю локтями и тяну его ещё ближе. Так что собственноручно опустошаю лёгкие очередным рьяным рывком. Распластываюсь от падения на меня громоздкой мужской грудной клетки.

Лезу с поцелуями, а Женька отрезвляюще просит:

— Дыши со мной. Одновременно. Это расслабит.

Смеюсь, не справляясь с нервным напряжением, с желанием с разбега сигануть в этот сладкий омут. Утонуть в его глазах, которые сейчас так гармонично соседствуют с небом.

Он наблюдает, а я уточняю, без должного на то удовлетворения:

— Как ты успокаивал сердце перед прыжком?

— На первых порах читал про себя стихи.

Глотаю дыхание, что глубоко иссушает рывками горло. И продолжаю невесело:

— А мне никогда не читали стихи… Прочти.

Он касается губами моей ушной раковины, на секунды втягивает в себя мочку ниже прокола и шепчет. С выражением. Уверяя, что эти строки когда-то были написаны мне:

— Я медленно сходил с ума

У двери той, которой жажду.

Весенний день сменяла тьма

И только разжигала жажду.

Прикрываю глаза, размеренно слушая ритм. Пытаюсь вспомнить, кому принадлежит авторство. В итоге за мыслями и внутренним настроем на его голос упускаю толчок, вбивающий в меня боль, что несут эти строки.

Вздрагиваю и закусываю губы. Дышу. Пытаюсь унять дрожь и вернуться к исходному ритму, что гонит классика в нетленных строках.

— Я плакал, страстью утомясь,

И стоны заглушал угрюмо.

Уже двоилась, шевелясь,

Безумная, больная дума…

— А дальше? — выдыхаю, слегка подталкивая его к движению.

Он вновь вызывает ощущение переполненности собой. При этом сердце надрывается в крике о том, что мне и этого мало.

Женька уже проник глубже. В самую душу. И кратковременная физическая близость не способна сравниться с той, что всецело заполняет меня ментально.

— И проникала в тишину, — терзает тело повторяя поступательными движениями ритм четырехстопного ямба.

Продолжает зачитывать с выражением, не подаваясь излишку эмоций, не загоняя дыхание от быстрых однотипных движений.