Не было бы счастья...
Шрифт:
Ее руки медленно скользнули по его груди, по животу, медленно занялись пуговицами дождевика… Через мгновение дождевик присоединился к кофте, лежавшей на земле.
Теперь Брэнд обнимал ее всю, крепко, страстно, а сзади Ширли чувствовала холод каменной колонны, и от этого испытывала странное возбуждение. Внизу живота волной растекалось тепло, сладкой судорогой пронизывало бедра…
Поцелуи становились все жарче, языки сплетались в битве, и вот уже женщина пробовала мужчину на вкус, как пробуют дорогой ликер, и тепло пронзало ее тело, заставляя раскрываться подобно экзотическому цветку…
Все
Ветер выл, швыряя в них воду горстями. Бешено переплетались в безумном танце ветви деревьев. Хаос царил над миром, и хаосом была их страсть.
Руки Брэнда ласкали ее лицо, пальцы скользили по мокрым волосам. Она выглядела такой трогательной с сухими волосами и такой сексуальной сейчас, с мокрыми…
Он целовал ее в шею, потом скользнул губами ниже, и Ширли откликнулась тихим вздохом. Он был нежен — но она вцепилась в его плечи, а потом запустила напряженные пальцы в его волосы. Их словно связывал какой-то невидимый нерв, и Брэнд чувствовал, что его возбуждение дошло уже до высшей точки. Он зарычал, расстегивая ее мокрую джинсовую рубашку, чувствуя, как затвердели от его прикосновений маленькие соски. Он весь день думал о том, как она выглядит под одеждой…
Он еще смог заставить себя не торопиться, когда распахнул проклятую рубашку и прикоснулся к тонкой ткани ее лифчика. Медленно провел по границе ткани пальцем. Восхитился совершенством формы ее грудей, небольших и упругих. А потом освободил ее от белья и взял ее грудь в ладони.
Это было как шелк в огне. Обжигающие лепестки роз.
Это было так нежно и беззащитно, это было так прекрасно, что он в один миг перестал быть самцом-завоевателем. Он ласкал, затаив дыхание, чтобы запомнить. Каждый дюйм нежнейшей кожи, каждый тихий стон…
Он с глухим рычанием освобождал Ширли от излишков одежды, то и дело судорожно прижимая ее к себе и на самом деле до смерти боясь не успеть, не сдержаться. Подхватил ее за бедра, стиснул тугие горячие ягодицы, со стоном вскинул ее выше, и Ширли обхватила его бедра ногами, спиной уперлась в колонну.
Поцелуи превратились в агонию.
Ширли прижалась к нему всем телом, замерла, вздрагивая, и Брэнд чувствовал, как при каждом вздохе ее соски упираются ему в грудь. Их сердца бились абсолютно в унисон. Брэнд не мог бы различить, где чье.
Это зашло слишком далеко. Вернее так: это слишком быстро зашло слишком далеко. Заниматься любовью с незнакомкой на крыльце старинного дома в Терри-тауне…
С каждым поцелуем он впитывал сладость ее губ, чистоту и доверчивость, мягкость и нежность. Именно то, во что он давно уже не верил. Именно то, чего он никогда в своей жизни не встречал. Однако сегодня, обнимая Ширли, он вдруг уверовал в то, что где-то все это есть — и нежность, и доверчивость, и невинность…
И это в конечном счете спасло ее, Ширли. Потому что теперь он мог найти в себе силы, чтобы отказаться от продолжения. Он скажет себе, что она чересчур наивна для него, и уйдет прочь. А ее сводящий с ума аромат, ее чувственность — теперь он сможет сопротивляться…
Правая рука Ширли медленно погладила
Только где-то глубоко в душе Брэнд знал, что этой девушке мало пяти минут, и никогда она на них не согласится.
Возможно, самым трудным в его жизни делом оказалось выпустить Ширли из объятий, поставить на холодное крыльцо, посмотреть в ореховые глаза, все еще мерцающие от страсти, и произнести: «Я должен идти».
Дождь припустил с новой силой, грохнул раскат грома, сверкнула молния, и Ширли ойкнула, потом нагнулась и подтянула повыше упавшую юбку, скрестила руки на груди.
— Ты уходишь…
Это прозвучало не совсем вопросом, и что-то такое было в голосе Ширли, от чего внутри у Брэнда завязался тугой болезненный узел, и он сунул кулак в карман, и выпятил подбородок, и приготовился сражаться — но сражаться было не с кем. Потому что она стояла перед ним на мокром и холодном крыльце, полуголая и замерзшая. И Брэнд неловко протянул ей руку и буркнул:
— Пойдем, я помогу тебе зайти в дом. Дождь сильный…
Она покачала головой и отступила на шаг.
— Нет.
— Нет? Ты считаешь, я оставлю тебя здесь одну, в таком виде?
— Я могу думать все, что захочу!
И при взгляде на ее закушенную нижнюю губу он мгновенно забыл о том, что собирался уходить.
— Послушай, я не собираюсь указывать тебе, о чем нужно, а о чем не нужно думать. Я просто говорю о том, что собираюсь сделать сам. Я собираюсь войти в дом и убедиться, что ты в безопасности, а потом уйти.
— Зачем? Чтобы не чувствовать себя виноватым? Жаль, потому что я не собираюсь делать ничего такого, что могло бы помочь тебе в этом.
— Я не чувствую никакой вины! С какой стати?
Он злился, потому что она была очень близка к истине. Почему она так легко разбирается в нем? Ни один человек на свете не знает Брэнда Мэрфи до такой степени хорошо, а с Ширли они знакомы всего несколько часов…
— Знаешь, большую часть своей жизни я прожила, исполняя указания мужчин, и поэтому больше я никому не позволю командовать мною. Я буду делать то, что захочу. Если тебя это не устраивает — жаль.
— Уж не знаю, кто ухитрился давать тебе указания, как жить, но ему наверняка потребовались кнут и цепи.
Брэнд сердито и растерянно провел рукой по волосам, потом подобрал с пола дождевик, накинул его на плечи. Он был слишком зол.
— Во всяком случае, мои поздравления. Скотный двор укомплектован. Ты упряма, как мул.
Он сбежал со ступеней, запрыгнул на мотоцикл и рванул машину с места. Через мгновение рев мотора замер вдали.
Упряма, как мул. Ее никогда в жизни так не называли. Вот ведь ирония — Брэнд хотел ее уколоть, а сказал комплимент. Ширли хихикнула раз, другой. Расхохоталась взахлеб. Потом смех перешел в рыдания, и она медленно сползла на землю, опираясь спиной на каменную колонну. Независимость оказалась подозрительно похожей на одиночество.