Не было бы счастья...

Мэй Сандра

— Заключение женщин под стражу, в тюрьму совсем не изучено. Об этом мало кто знает. Я… я кое-что читала. Почему вас заинтересовали женские тюрьмы?

— Ну… скажем, это интересная тема.

— На свете масса интересных тем.

— Согласен, но именно в этом вопросе может проявить себя молодой честолюбивый политик, особенно, если учесть, что правительство штата предпочитает этой темы не касаться в принципе.

— Женщины составляют всего лишь одну десятую от числа всех заключенных. Чем же они могут помочь вашей карьере?

— Вы правы, они меня не могут избирать.

Что ж, если угодно, с известной долей цинизма можно сказать, что я делаю это с целью получить голоса тех, кто заботится об оздоровлении нашего общества и судьбе нового поколения. Ведь теоретически любая женщина-заключенная — мать. Что случится с ее детьми? Особенно, если она сядет во второй раз, не успев получить первое помилование? Мы сами растим криминальное поколение. Это волнует любого избирателя. Мои консультанты утверждают, что преступления всегда стоят под номером один в списке интересов избирателей. Почему же мне не поднабрать голосов?

— Это если говорить с известной долей цинизма. А если без цинизма, а честно?

Удивление отразилось на лице Брэнда, а потом он негромко произнес:

— Что ж, если без цинизма… тогда можно было бы сказать так. Я, Брэнд Мэрфи, работаю над реформой женских исправительных учреждений, потому что искренне верю, что если предоставлять этим женщинам ту работу, которую они просят, рано или поздно можно добиться кардинальных изменений в обществе. И преступницы превратятся не в рецидивисток, а в честных тружениц, которыми смогут гордиться их дети.

Его слова звучали искренне, но в глазах светилась горькая насмешка, и Ширли не знала, верить ему или нет. Брэнд был для нее слишком противоречив. Не то честолюбивый начинающий политик, не то идеалист, изо всех сил пытающийся выжить в этом мире акул и стервятников…

А может, и то, и другое.

В любом случае, выяснять это опасно, решила Ширли. Она и так достаточно опрометчиво удалилась из своей безопасной зоны. Простая жизнь, о которой она мечтает, не предполагает бешеной социальной активности.

А почему, собственно? Не это ли кратчайший путь к переменам? Пусть даже он будет стоить ей анонимности.

Нет. Пока нет. Слишком свежа еще боль, через которую ей довелось пройти.

Голос Брэнда вернул Ширли к действительности.

— …Иногда мне кажется, что всю эту статистику кто-то придумывает. Собственно, такое уже бывало в истории, почему бы снова не подтасовать факты?

— Что вы имеете в виду?

— Я задаю себе вопрос, правда ли, что большинство женщин-заключенных хотят получить конкретную работу и участвовать в различных социальных программах, типа борьбы с распространением наркотиков…

— Нет, неправда.

Глаза Брэнда расширились от изумления — слишком категорично прозвучал ее ответ. А потом сузились — он стад внимательно скушать. Изучать. Пытаться понять.

— …Неправда, мистер Мэрфи. Большинство этих женщин — матери-одиночки. Они никогда не были замужем, многие родили детей, сами еще не выйдя из детского возраста. Они не оканчивали школу, и больше половины этих женщин выросли в семьях, где кто-нибудь сидел или сидит в тюрьме. Члены их семей преступали

закон либо не знали закона всю свою жизнь, и нынешние просто повторяют цикл. Многие из них прекрасно понимают, по какой дороге они идут, — они мечтают изменить хоть что-то, но не знают как. А другие выходят на свободу после первого небольшого срока и чувствуют, что теперь им придется жить самостоятельно, но они не умеют жить самостоятельно! И они вновь нарушают закон и возвращаются за решетку. Для них это облегчение. В тюрьме не нужно принимать самостоятельные решения.

Ширли умолкла, чтобы перевести дыхание, и наткнулась на вопросительный взгляд Брэнда.

— Откуда вы столько знаете, Ширли?

— Я же говорила вам, я много читала. Изучала этот вопрос.

Брэнд недоверчиво покачал головой.

— А… ПОЧЕМУ вы его изучали?

Ширли нервно сглотнула и посмотрела на свои пальцы, плотно переплетенные и слегка побледневшие от напряжения.

— У меня есть… подруга, которая находилась в заключении.

Эта ее ложь вряд ли была больше, чем ложь самого Брэнда. Потому что то, с какой страстью он говорил о реформе, выдавало и в нем лично заинтересованного человека, а не только политика, озабоченного количеством голосов избирателей.

— Вы часто с ней разговариваете? С вашей подругой? Впрочем, это не так уж и важно…

Она насторожилась. Брэнд Мэрфи производил впечатление вихря, смерча, урагана, человека действия — но никак не человека, который способен отступить, бормоча под нос «не так уж это и важно».

— В каком смысле — неважно?

— Мне нужно найти кое-кого… Скажите, когда вы читали материалы по этому вопросу, вам не попадались анонимные статьи, написанные одной заключенной?

Она на секунду потеряла дар речи, и этого Брэнду Мэрфи вполне хватило для того, чтобы вновь впиться в нее подозрительным взглядом.

— Думаю…да.

Брэнд нахмурился.

— Нужно было обратить на это внимание. Ее исследования — это самое полное и интересное изложение проблем, да еще и изнутри. Она предлагает реформы, которые сократят количество рецидивов. Не либерализацию системы, но реальные решения, вроде программ профессионального обучения и профессиональной аттестации. Эти программы будут стоить денег, но в конечном итоге начнут работать. Разумеется, не все ее идеи безупречны, но это не так уж и важно…

В груди молодой женщины бушевала буря эмоций. С одной стороны — опасение, что Брэнд разгадает ее шараду, с другой — радость и гордость, что он заметил и оценил ее статьи, с третьей — надежда, что однажды что-нибудь все же изменится к лучшему…

Брэнд внезапно наклонился вперед и оказался так близко от нее, что Ширли невольно отшатнулась.

— Слушайте! Вы можете встретиться со своей подругой?

Паника сдавила горло так сильно, что Ширли едва не закашлялась.

— Н…нет, вряд ли. Мы… потеряли друг друга из виду.

Его разочарование было очевидно. Брэнд откинулся назад, устало запустил пальцы в шевелюру и взъерошил ее.

— Конечно. Это было бы слишком просто. Придется все-таки продать душу…

— В каком смысле?