Найдется добрая душа
Шрифт:
— Нате, — сказал он тихо, покраснел еще больше и вышел, чувствуя, что математичка провожает его взглядом.
Оказавшись в зале, Леня тотчас забыл о круглых глазах Любови Иннокентьевны и с легким сердцем кинулся в самую кучу возившихся у чужого класса ребят.
Он не знал, что когда за ним закрылась дверь учительской, Любовь Иннокентьевна сказала Марье Васильевне:
— Вот видите, даже по вашему предмету у этого Алексеева безобразная тетрадь. Разрешите-ка, я посмотрю…
Она раскрыла обложку с портретом Магеллана и сразу же увидела
— Конечно… Никакой строгости, — отметила Любовь Иннокентьевна, — и вот результат!
Но чем дальше листала она тетрадь, тем чаще попадались четверки, поставленные уверенной рукой Марьи Васильевны, а в самом конце вынырнула даже одна пятерка.
Математичка перевернула еще страницу. Поздравление выпало на стол, Марья Васильевна, прочитав его, улыбнулась и бережно спрятала в кожаную папку.
Возвращение к себе
С некоторых пор Дмитрий Павлович Шеменев стал ощущать недовольство своей работой. И чем дальше катилось время, тем сильнее становилось это чувство. Шеменев, пожалуй, и сам не мог точно определить, когда оно появилось. Может быть, в тот день, когда на его канцелярский стол поставили телефон. Это был старый военно-полевой аппарат, неведомо как попавший сюда, в сибирский райцентр. Телефон даже не звонил, а глухо гудел — «зуммерил», как говорят связисты. Был он неудобен: во время разговора приходилось нажимать на расхлябанный клапан, вделанный в трубку, иногда клапан выскальзывал из-под руки и связь прерывалась.
Но Шеменев обрадовался этому телефону. «Фронтовой», — подумал он и погладил зеленый, местами исцарапанный ящик. Глухие гудки его весь день напоминали Шеменеву о том, уже далеком времени, когда он был командиром орудийного расчета в ИПТАПе — истребительно-противотанковом артиллерийском полку. Едва раздавался «зуммер», Дмитрию Павловичу хотелось сказать:
— Гвардии сержант Шеменев слушает!
Но произносил он совсем другое. Иногда — «Райисполком», реже — «У аппарата», а если «зуммер» отрывал от срочного дела, бросал в трубку короткое «Да!».
Дмитрий Павлович раскладывал на столе деловые бумаги, читал их, распределял в папки с надписями «К докладу», «На подпись», «В архив», некоторые подписывал сам. И временами, когда смотрел на телефон, — точно такой же был у них, во второй батарее, — ему казалось, что это совсем не он, а кто-то другой, молодой и отчаянный, нагнувшись к орудию, ловил в перекрестие панорамы надвигавшийся вражеский танк и простуженным голосом выкрикивал слова артиллерийской команды.
Скорее всего, Дмитрий Павлович привык бы к этому телефону, как привыкают люди ко всему на свете, перестал бы его замечать, а тем более предаваться фронтовым воспоминаниям. Но вскоре произошло еще одно, небольшое событие, опять выхватившее из памяти военное прошлое…
Он прочитал в газете короткую заметку. Там сообщалось, что на строительстве
— Да ведь это Тереха, — взволновался Дмитрий Павлович. — Точно, Тереха… Вот, значит, как!..
В этом Малкове он без труда узнал заряжающего своего орудийного расчета, с которым расстался еще в Германии. И в тот день уже до конца работы, что бы Шеменев ни делал — отвечал ли на телефонные звонки, подписывал ли отпечатанные на машинке бумаги, приводил ли в порядок папки с документами, — он думал о Малкове.
«Надо сегодня же написать ему», — решил Шеменев и вернулся домой в приподнятом настроении.
Ни Клавы, ни Валерки еще не было. «Совсем хорошо, не будут мешать», — подумал Дмитрий Павлович, хотя не любил, если жена и сын уходили надолго.
«Здравствуй, Терентий, привет из Сибири!» — вывел он своим аккуратным круглым почерком и остановился… Ведь придется написать, как сложилась жизнь, сбилось ли то, о чем мечтали перед демобилизацией. Шеменев ощутил холодок на душе и пустоту, а работа его показалась такой постылой, что не только писать — вспоминать о ней не хотелось.
Неожиданно он почувствовал зависть к Терехе Малкову. Это чувство удивило Дмитрия Павловича — был он не завистлив. Он понял, что зависть объясняется только одним: Тереха-то, наверно, не мучается, как он, не казнит себя мыслями, что жить надо бы по-другому. И Дмитрий Павлович попытался вспомнить, почему же все так у него получилось?..
Работать в райисполкоме стал он сразу после демобилизации. Времена тогда были все еще трудные. Карточки уже отменили, но продукты часто выдавали по спискам — то в магазинах, а то и в учреждениях, по месту работы. И так как надо было кормить и старуху мать, и молодую жену, и младшую сестренку, то выбирать особенно не приходилось; ученье в институте он отложил до лучших времен.
Сначала ему нравились и жарко натопленная, свежепобеленная комната, в которую он приходил утром, и канцелярский стол с зеленой клеенкой, и сама работа в главном на весь район доме. Правда, денег Дмитрию Павловичу платили не так уж много. В то время едва хватало дотянуть до очередной получки. И пришлось расширить огород, купить поросенка, а хозяйственная Клава развела кур и уток. Все это, заведенное сначала только для себя, стало год от года прибавляться, и часть того, что давало хозяйство, шла уже на продажу.
Дмитрий Павлович еще раз перечитал заметку об экипаже Малкова и подумал, — а вот о нем-то самом уж вряд ли теперь помянут в газете добрым словом. Ведь работу его видно только двум-трем начальникам и никому больше, когда читают они составленные им сводки и бумаги.
Он прошелся по комнате, устланной чистыми половиками, взял с этажерки старую долевую сумку, вынул пачку бумаг, стянутую резинкой, стал их перебирать. Орденская книжка… Письма, сложенные треугольниками… И вот она — ломкая, выцветшая газета «В бой на врага».