Найдется добрая душа
Шрифт:
— Тебе чего, мальчик? — спросила продавщица.
Я ответил и протянул ей свои деньги.
— Книжки только по талонам для участников пленума по борьбе с религией. Иди домой.
— Мне всего одну книжку, тетенька!
— Не могу, мальчик. Не проси. — Ну, пожалуйста, тетенька!
— Тебе русским языком сказано? — произнесла она так, как говорила Олимпиада Николаевна, когда сердилась.
Не продаст! Ни за что не продаст.
— Да отпустите ему эту книжку! — вдруг сказал
Рядом стоял военный в колонке с меховым воротником. На сапогах его позванивали шпоры.
— Конечно отпустите, — поддержал другой, бородатый, в бекеше, с наганом на поясе. Он подмигнул мне веселым глазом и сказал: — Я ведь его знаю: он тоже безбожник. Ты ведь безбожник? Ну, вот. Растет наша смена!
И опять я бежал. Сначала по освещенным, потом по темным улицам, мимо магазинов и домов, мимо синагоги, где играли теперь в волейбол, мимо темной, заколоченной Харлампиевской церкви, ждавшей своей новой участи.
Ну и нагорит мне от матери! Но меня не страшило наказанье. Книжка, новенькая, со словами «Даешь Ангарострой!» — я чувствовал ее всей кожей — лежала в моем кармане. Завтра, завтра отдам ее Лене.
Но завтра книжку отдать не пришлось. Ночью у меня начался жар, я кашлял, просил пить, и, прикладывая к моей горящей голове компресс, мать спрашивала недоуменно:
— Где могло его так продуть? Вот, господи, наказанье-то. Вот наказанье!..
Я проболел две недели. А когда пришел в школу, первая парта оказалась пустой. Не пришла Лена ни на другой день, ни на третий.
— Тоже, наверное, заболела, — решил я. И в перемену открыл классный журнал, лежавший на столе Олимпиады Николаевны, посмотреть, сколько дней пропустила Лена.
Но что это?..
Длинной синей чертой была зачеркнута ее фамилия. А в конце черты значилось: «Выбыла в другой город».
Я страдал долго, даже плакал украдкой. Особенно становилось тоскливо, когда попадалась на глаза новая записная книжка, я так и не стал ничем ее заполнять. Может быть, Лена еще вернется? Она не вернулась.
С тех пор прошло много лет. Я побывал в разных странах, в больших и маленьких городах. Но так и не смог найти тот «другой город», куда уехала Лена.
Поздравление
В разгар урока, когда Марья Васильевна объясняла, отчего происходит смена дня и ночи, Леня неожиданно спросил:
— А на Марсе люди живут?
Марья Васильевна грустно на него посмотрела, ответила:
— Подойдешь в перемену, я тебе расскажу.
Урок продолжался, но Леня не слушал, занятый проблемой Марса. Марья Васильевна, словно зная это, вредничала — и, объясняя, глядела ему прямо в глаза.
Впрочем, Леня не считал Марью Васильевну вредной, как, например, математичку Любовь Иннокентьевну. Эта учительница была с ним особенно строгой и, когда Леня оборачивался или дергал Лиду Гусеву за косы, математичка сразу же больно брала его за руку, выводила из класса, записывала в дневник. Получить у нее двойку тоже ничего не стоило.
Нет, Марья Васильевна была совсем другим человеком. Это совершенно точно. Высокая, худенькая, с большими серыми глазищами и закрученным на затылке жгутом льняных волос, она походила немного на девочку, с которой хочется подружиться, немного — на старшую сестру, строгую, добрую. Было в ней что-то родное, домашнее, чего Леня был навсегда лишен.
Он любил слушать, как объясняет она уроки, но какой-то бес, сидящий внутри него, Леня и сам не знал какой, мешал ему быть прилежным на уроках географии.
Вот в прошлый раз, например, когда Марья Васильевна дала задачу — вычислить сколько в воздухе класса содержится воды и оказалось, что целых два литра, Леня закричал:
— Тогда бы она с потолка закапала!
Марья Васильевна сначала улыбнулась, потом, кажется, рассердилась. Правда, не показала этого, но Леня уже знал точно. Она сдвинула тонкие брови, между ними легла «сердитка» — продольная небольшая морщинка. И как он ни старался быть хорошим, хотя бы на уроках географии, из этого ничего не получалось. Марья Васильевна, правда, не ругала его, только смотрела грустно.
Особенно же он полюбил Марью Васильевну после одного разговора, услышанного случайно. Он был дежурным по классу и зашел в учительскую за мелом и географическими картами, чтобы развесить их до урока. Пока он доставал со шкафа глобус и собирал карты в охапку, у открытых дверей остановились Любовь Иннокентьевна и Марья Васильевна.
— Вы, Любовь Иннокентьевна, иногда забываете, — говорила Марья Васильевна, — что у Алексеева — ни отца, ни матери. К таким детям нужен особенно чуткий подход…
Леня притаился и замер.
— Дорогая моя, — возражала математичка, — я больше вас работаю с детьми. Поверьте моему опыту. На таких, как ваш Алексеев, эффективно действует только строгость. Макаренко тоже ведь был сторонником физических методов…
— Что вы, ей-богу, такое говорите? — огорчилась Марья Васильевна. — Ребенок сирота, у него пытливый ум, возбудимость повышенная. К таким детям Макаренко советовал быть внимательными, советовал вникать в их душу…
Леня не знал, что такое «физические методы», но по тому, как говорила о них Марья Васильевна, понял, что они принесут ему мало добра.