Навои
Шрифт:
Хусейн Байкара ничего не ответил. Поглаживая начинавшую седеть бороду, он задумался.
Султан Хусейн считал Маджд-ад-дина одним на самых верных людей, был убежден в его способностях к государственной деятельности. Хадича-бегим также при всяком удобном случае расхваливала парваначи. Султан знал, что Маджд-ад-дин давно уже стремится занять высокое положение, что многие беки и царедворцы на его стороне. Однако парваначи всегда, и тайно явно, высказывал неодобрение политике и мероприятвям Навои. Поэтому султан был вынужден положить предел его возвышению и участию в управлении государством.
Теперь положение изменилось.
Поэтому султан пришел к мысли, что Навои задумал недоброе.
Парваначи, обещавший без труда достать две тысячи туманов, сразу вырос в глазах султана. Но Навои, наверное, будет противодействовать возведению парваначи на вершину власти. Как поступить? Устало закрыв глаза, Хусейн Байкара размышлял. Он решил; удовлетворить требования царедворцев и высших чиновников, которые уже давно звучали в его ушах.
— Маджд-ад-дин Мухаммед. — торжественно обратился султан Хусейн к парваначи, — вы займете выспим пост в государстве. Приступайте сейчас же к изысканию средств, необходимых для исправления вашей высокой должности.
Парваначи рассыпался в благодарностях и призывал на государя благословение аллаха.
На следующий день Хусейн Байкара пригласил к себе Навои и принял его наедине,
— Мы позвали вас, — сказал султан с холодным и официальным видом, — чтобы высказать вам одно соображение, которое пришло нам в голову. Помолчав немного, он продолжал:
— Мы пришли к мысли назначить вас на новую должность. Уверен, что вы, как можно скорей и от чистого сердца, примете это назначение.
— Какая же это должность? — тревожно спросил Навои, предчувствуя недоброе.
— Мы назначили вас правителем Астрабада. Вам нужно готовиться к отъезду.
Эта новость была для Навои совершенно неожиданной. Глаза его смотрели скорбно, между бровями углубилась складка.
— Откройте вашему покорному слуге, каков смысл принятого вами решения. Я не в состоянии его постигнуть, — сказал Навои и пристально посмотрел на государя, как будто стараясь проникнуть в его помыслы.
Хусейн Байкара неуверенно заговорил о пользе народа и государства. Видя, что Навои этим не удовлетворяется, он весьма гуманно и неопределенно упомянул о каких-то других целях.
— Надо было сразу говорить откровенно, — сказал Навоя с насмешливой улыбкой. — Ведь я вижу ваши пели так же ясно, как огонь в фонаре. Если я не ошибаюсь, вы хотите удалить меня из столицы, чтобы открыть дорогу некоторым другим лицам? Не знаю, насколько это решение правильно. Если оно окажется полезным для народа и государства, ваш покорный слуга будет рад. Боюсь, однако, что это приведет к плохим последствиям.
Хусейн Байкара молчал. Лицо его нервно подергивалось. Он чувствовал себя неловко — его тайные намерения оказались разгаданными. Отбросив недомолвки, он прямо указал теперь на необходимость принять меры, чтобы удовлетворить желание нескольких вельмож государства и пополнить казну.
— Подле вас есть беки и военачальники с возвышенными помыслами, есть благородные, знающие дело слуги, — продолжал Навои, — но есть и такие люди, которые стремятся, подобно смертоносному вихрю, сорвать цветы с дерева
Хусейн Байкара выслушал Навои спокойно и равнодушно. Потом, потирая обеими руками болевшую поясницу, он медленно поднялся. Навои тоже встал.
— Я счел необходимым послать вас в Астрабад, — сказал султан, повысив голос. — Не ищите отговорок, я не изменю своего решения.
— Не изгоняйте меня из Герата, позвольте мне жить в обществе моих книг и друзей. Я много раз заявлял вашему величеству, что не жажду никаких официальных должностей. Может быть, — вы это припомните?
— Другого выхода нет, — покачивая головой, сказал Хусейн Байкара.
— Хорошо, я готов поднять на свои плечи какую угодно гору несправедливости, — смело и резко сказал Навоя. — Но пусть эти низкие люди знают, что где бы я ни был, я буду защищать народ и постараюсь сломать меч, занесенный над его головой.
Хусейн Байкара помолчал. Затем он холодно простился с Навои и вышел в соседнюю комнату. Навои, волнуясь, прошел в прихожую. Бывший нукер поэта, а теперь ишик-ага Баба-Али поджидал его там.
— Господин, что за беда случилась? — тревожно прошептал он. — Неужели такой негодяй, как парваначи Маджд-ад-дин, возьмет в руки поводья власти и всем нам придется ему кланяться, как первому лицу мосле султана?
Навои положил руку на плечо старого Баба-Али и Ласково принялся утешать его. Потом он направился на айван с сорока колоннами. Там находились чиновники, большей частью тайные и явные враги поэта.
Уверенность поэта в своей правоте придала спокойную твердость его шагам. Враги его, несколько смущенные, прикидывались ничего не подозревающими. Поэт почувствовал отвращение..
Из соседней комнаты вышел парваначи. Надменно кинув назад голову, увенчанную большой чалмой, он кинул присутствующих высокомерным взглядом. Увидев Навои, Маджд-ад-дин изменился в лице. Он подошел к поэту и с притворной любезностью сказал:
— У хакана важное совещание. Вы в нем не участвуете?
— Нет, — ответил поэт.
— Каково ваше настроение, высокий господин? — Мое сердце всегда склонно к хорошему настроению, но сегодня моя радость достигла предела. — Почему? — спросил Маджд-ад-дин изменившимся голосом в украдкой взглянул на своих друзей.
Навои с улыбкой посмотрел на парваначи, насмешливо подняв брови. Ему вспомнились строки стихов:
Если бог тебя захочет счастьем рая наградить,В ад попросятся другие, только бы с тобой не быть.