Наводнение
Шрифт:
– Я очень хорошо поспал, дорогой граф! Так хорошо, что спутал день с ночью! – Луис в шутку оправдывался. Затем он надел плавки, выбежал из дома и присоединился к графу, Люси и голубоглазому бегемоту.
Купаться вместе с графиней Луис любил больше всего на свете. Если бы ему предложили выбирать между частыми любовными похождениями и ежедневными купаниями вместе с Люси, Луис, не задумываясь, отказался бы от девушек в пользу общества графини. Она была для него почти божеством, кумиром, неиссякаемым источником радостного восхищения, образцом для подражания. Луис учил графиню многому, но еще больше учился
Мир маленькой графини был изначально добр и справедлив! Доброта и справедливость царили в мире этого человеческого детеныша, и иногда Луису казалось, ничто не в силах изменить этого. Доброта графини не знала ни границ, ни пределов и властно направляла все ее поступки.
Люси была лишена одного из присущих человеку свойств – сознательно причинять другому существу зло и получать от этого удовольствие. Самые страшные наказания, которые она придумывала для тех злых зверей, что встречались в сказках, были такими:
– Вот выкопаю яму, и пусть эта хитрая лиса в нее свалится! И пусть сидит всю ночь, пока не станет хорошей! – Потом лису обязательно выпускали из ямы, и она становилась хорошей.
Графиня горячо верила в силу слова и считала, что любому плохому зверю можно сказать, что есть других зверей и тем самым обижать их – нехорошо, и этот зверь непременно исправится, поймет. Луис сочинял для графини сотни разных сказок и каждый раз коварно подводил к решению какой-нибудь сложной нравственной задачи – и восхищался тем, как легко и непринужденно графиня находит выход, не обижая и не наказывая никого.
– А этих злых волков мы постреляем совсем! – восклицала Люси, видя, как на экране телевизора свирепого вида волки гоняются за большеглазым олененком. – Будут знать, как олененочка обижать, когда будут такие пострелянные! – Графиня не вполне представляла себе, что значит «пострелять».
– Но ведь если мы их постреляем, им будет больно! – искушал Луис.
– Не-е-т! Что ты, Котенук! Мы их небольно постреляем! – Графиня махала на Луиса руками. – Так, немножко постреляем, чтобы они олененочка не обижали! Ведь олененочек к маме своей спешит очень. А они, злые такие!.. – Графиня вновь сердилась на волков и пыталась застрелить их своим мягким бархатным пальцем.
В мире Люси не существовало ничего невозможного, все воображаемое было реальным. Так, на огромных акациях жили странные и страшные существа «по-деревники». Они были «сами маленькие, но животы зато у них были большие, чтобы им можно было кушать сколько захочется». На пальмах жили «напальмики». Разница между ними и «подеревниками» была предметом многократных обсуждений и споров, причем каждый раз оказывалось, что эта разница совершенно очевидна для графини и плохо понятна Луису, который подозревал, что «подеревников» и «напальмиков» отличает только место жительства. Графиня азартно отвергала эти подозрения. Она знала, что дело совсем не в этом, и «кто на каком дереве живет, даже совсем ни при чем».
Черными тропическим вечерами встречались в Ринкон Иносенте и другие существа – «страшелюдки», которых
Графиня создавала мифы с замечательной простотой и легкостью и так же легко расставалась с ними, отдавая предпочтение новым мифам, каждый раз более ярким и сложным. Миф о добрых морских зверях «яплыву» поразил Луиса и дал ему повод для глубоких теоретических обобщений.
Если когда-нибудь граф Хуан Сантос Родригес и Луис Хорхе Каррера всерьез ссорились, то происходило это по одной и той же причине. Граф решительно и последовательно препятствовал стремлению графини к сладостям, не разрешал ей есть ни конфеты, ни мороженое, и нарушать этот запрет решался очень редко и с большой неохотой. Едва познакомившись с графиней, Луис, сам большой сластена, накормил ее шоколадом и получил предельно мягкий, корректный выговор от графа, который изумил Луиса, привыкшего, как большинство людей, считать, что конфеты делаются для детей и поэтому дети должны есть конфеты.
С тех пор вопрос о конфетах стал самым острым вопросом, но Луис настойчиво возвращался к нему. Со свойственным ему красноречием он доказывал графу, что лишать ребенка конфет – это «варварство, на которое не может пойти ни один любящий родитель».
Поначалу граф защищался. Он по многу раз разъяснял Луису, что вовсе не лишает ребенка сладкого, а только старается ограничить потребление сладостей искусственного происхождения, вред от которых очевиден. При этом он ссылался на то, что в доме всегда в изобилии сладкие фрукты, мед, джемы и желе – словом, изобилие сладостей, которые не вредят, и поэтому кормить Люси шоколадом неразумно.
Но убедить Луиса и присоединившуюся к нему графиню было трудно, так как каждый из них обладал мощным темпераментом. Действуя согласованно, они надломили волю графа.
– Ради какой-то догмы, уважаемый граф, из-за того, что кто-то когда-то написал, что шоколад, видите ли, вредит, ты лишаешь свою прелестную дочь того, что имеют все счастливые дети! – страстно выговаривал графу Луис, заглядывая ему в глаза. Граф отводил взгляд и встречался с огромными, синими и серьезными глазами графини, которая по-своему понимала и развивала мысль Луиса:
– И догма эта, папочка, совсем плохая! Ее прогнать надо, эту догму злую, потому что она не разрешает детям шоколад кушать!
И граф сдался. Он стал смотреть сквозь пальцы на то, как Луис и графиня втайне от него поедали шоколадные конфеты. Происходило это обычно так. По предварительной договоренности с графом Луис «крал» графиню и вез ее в магазин «Золотой тигр». Похищение обставлялось с большими предосторожностями. Луис заезжал на «сакапунте» в патио дома графа, оставлял открытой дверцу, и графиня, не забыв принарядиться для выезда в город, забиралась в машину и ложилась на заднее сиденье. Луис шепотом спрашивал графиню, чего ей больше хочется, и она начинала вслух размышлять, что лучше – шоколадные конфеты или мороженое. Почему-то всегда оказывалось, что и то и другое настолько вкусно, что графиня не в силах совершить выбор.