Навеки вместе

Клаз Илья

На площади собралось войско. Шум и толчея. Войт приказал обойти все оставшиеся дворы, хватать мужиков и баб и вести к ратуше. На чернь устроили облаву. Привели первого. Лицо в крови, рубаха порвана.

— С казаками был?.. На кол! — приказал Лука Ельский.

На мужика накинули веревку. Потащили, зажимая ладонью рот. А он мотал головой и кричал:

— Казаки еще придут!.. Перевешают мучителей наших…

Рейтары и пикиньеры уже вели стариков и подростков. Пан войт не смотрел на них. Разговаривал о чем-то с паном стражником Мирским, время от времени

поглядывая на дворец, и бросал коротко страже:

— Этого — на кол!

— В сило!..

Притащили Лавру. На одном плече висел армяк, разорванная рубаха обнажила белую, впалую грудь, усыпанную мелкими рыжими веснушками. Лавра вырывался:

— Меня пан стражник посылал!

Увидав пана Мирского, вырвался и бросился к нему:

— Пан ясновельможный… Это я, Лавра!..

— Повесить!

Лавра побелел, задрожала борода:

— Пане стражник!.. Я — Лавра… Ты посылал меня в Пинеск. Про казаков доносил тебе!..

Войт сверкнул глазами на стражу. Те схватили Лавру. Он бился в истерике и кусался. Увидав Жабицкого, рванулся к нему.

— Пане, тебе доносил… Я — Лавра… За что мне кара?! — и завыл истошно.

Капрал Жабицкий отвернулся.

Привели на площадь схваченного рейтарами Юрко. Лука Ельский удивился: не давались черкасы в руки живыми, рубились до последнего вздоха.

Юрко шел гордо, но с опущенными глазами — на панов смотреть не хотел. Казаку была уготована особая кара. Гайдуки поспешно обкладывали поленьями и хворостом столб. Обложив, втащили на поленья Юрко и привязали к столбу. Казак молчал. Гайдуки подложили под поленья солому, высекли искру. Солома вспыхнула, лизнула сухой хворост. Он задымил. Через несколько минут схватились огнем поленья, зачадили, окутав сизым дымом неподвижную фигуру казака.

Издали смотрел войт на костер, на дым, прислушивался, не кричит ли казак. Юрко не кричал.

— Иродово племя!

Пан Лука Ельский вытер платком вспотевший лоб. Он устал за день. С отвращением посмотрел на виселицы, на трупы, на пылающий костер и удовлетворенно кивнул стражнику Мирскому:

— Научим!

К вечеру слуги привели во дворце в порядок несколько комнат. Пан Мирский ночевал уже у себя.

А утром примчался чауш и сообщил, что из Несвижа выехал в Пинск папский нунциуш Леон Маркони. К полудню должен быть в городе.

Леон Маркони приехал в Пинск в сопровождении пятидесяти гусар. Из окна кибитки настороженно смотрел на сожженный город. Но, минуя площадь, словно не заметил ни виселиц, ни трупов, ни медленно умирающих в страшных муках на кольях.

Пан войт и стражник Мирский вышли на крыльцо встречать гостя. На бледном, суровом лице папского нунциуша на какое-то мгновение задержалась улыбка.

— Слава богу! — прошептал он.

— На вечные времена! — поддержал Лука Ельский.

Накрыли стол. Нунциуш Маркони поднял кубок в честь трудной и славной победы.

— Гетман Януш Радзивилл выходит с войском под Лоев, — сообщил он.

— Может быть, к зиме и покончим с бунтом, — стражник Мирский прищурил остекленелый глаз. — Остались мелкие шайки, которые

из леса теперь не покажутся.

— Будет не плохо… — Леон Маркони был голоден. Он придвинул поближе к себе миску с курицей и отломал ножку. — Есть надежды, что схизмат Хмельницкий угомонится.

Войт и стражник переглянулись. До сих пор приходили дурные вести — королевское войско терпело поражение. Значит, что-то задумано. Леон Маркони не заставил задавать вопросы. Сообщал с достоинством, словно о победе:

— Его величество король Ян-Казимир согласился заключить перемирие.

— Со схизматом?! — стражник Мирский не сдержал дурного слова.

— Пожалуй, это к лучшему, пан Мирский, — войт подумав, согласился. — Передышка — спасение Речи. Много войска полегло. Теперь обещать ему мир, собрать силы и ударить так, чтоб на Московии погребальный звон стоял.

Леон Маркони сухо улыбнулся:

— Вы слыхали, панове, Кричевский объявился под Лоевом.

— Здрадник! — заскрипел зубами войт. — Его быстро порешит пан Януш Радзивилл.

— А я настигну Гаркушу… Настигну! — Стражник Мирский поднял кубок.

— Канцлер пан Ежи Осолинский надеется на быстрый исход, — заметил Маркони. — Хорошо, если б сбылось… Папу тревожит, что предают костелы огню и оскверняют святые места. — И, понизив голос: — Из веры нашей бегут в православную…

«Вот с чем приехал!» — грустно подумал Ельский.

Но куда держит путь папский посланник, войт и стражник узнали только назавтра, когда он попросил заложить лошадей и дать стражу, ибо путь до Киева долог и труден.

Из Пинска Маркони выезжал под именем монаха Льва Маркоцкого.

А через десять дней пан Лука Ельский узнал, что тайного монаха Льва Маркоцкого под Киевом переняли казаки, обыскали, нашли пузырек с ядом и грамоту, учиненную тайнописью для митрополита. В грамоте той говорилось, чтоб зелье попало в руки нужного человека и чтоб скорее было пущено в дело. Казаки почуяли, что недоброе дело затеяли паны супротив гетмана Хмельницкого, хоть имя его в грамоте той и не упоминалось. Папскому нунциушу привязали на шею камень и посадили в Днепр воду пити…

Глава девятая

По случаю разгрома казаков и взятия Пинска канцлер Ежи Осолинский прислал срочное письмо гетману Радзивиллу в Несвиж. Будучи человеком сухим по характеру, на сей раз канцлер сочинил удивительно теплые и ласковые строки, которые начинались: «Шановный мой и коханый!..» Разгрому отряда Небабы Ежи Осолинский придавал особое значение, ибо видел в нем серьезную угрозу спокойствию в Великом княжестве Литовском.

Канцлер восторгался мужеством стражника и, обещая не оставить подвиг его без вознаграждения, горько сожалел, что не удалось схватить Небабу. Осолинский просил не обольщаться победой, ибо предатель Кричевский под Лоевом — не меньшая сила, чем разгромленный загон. И, поскольку в поход собрался сам гетман, просил его побыстрее разгромить изменника. Что касается Гаркуши — такого предводителя повстанцев и гезов он не слыхал и думать о нем не желает.