Навеки вместе

Клаз Илья

Теперь рейтары зажали Небабу с двух сторон. И до слуха Любомира долетел гортанный хрип стражника Мирского:

— Живьем брать, живьем!..

— Батько!..

Но голос джуры потонул в людском крике, топоте и ржании коней. Может быть, услыхал, а может, увидел Шаненя, как зажимают Небабу. Налетел на рейтара, рубанул саблей так, что развалился ворог на две половины.

— Гады!.. — хрипел, задыхаясь, Шаненя. — Змии семиглавые проклятущие!.. Вот вам!..

Ударил саблей по кирасе. Взмах был сильным. Но кираса не поддалась. Да и не думал ее рубить Шаненя. От злости полоснул. Соскочила сабля с железа и срубила ворогу кисть.

— Держись, атаман!

Метнулись в сторону рейтары от ошалелого мужика. А сзади налетел коршуном рыжеусый капрал.

Шаненя

не почувствовал удара. Только мгновенно закачалась земля, завертелась, поплыла. Наступила ночь…

— Живьем, живьем! — потрясая саблей, кричал пан Мирский.

— Не будет живого! — рубясь, отвечал Небаба. — Не будет!.. Близкий выстрел свалил коня. Небаба вылетел из седла. Но падая, саблю не выпустил. К Небабе бросились пикиньеры. Первого срубил с одного маха. Повернулся ко второму. Тот, обороняясь, поднял бердыш. А через мгновение сам упал от острой сабли Любомира.

Небаба уже не слыхал, как гремело черкасское «Слава!» над усеянной трупами дорогой, не видел, как мчались в прорыв быстрые казацкие кони.

Конец октября выдался сухим и теплым. Догорали золотом кленовые листья, устилали шляхи бурым ковром. Пустынно и тихо стало в лесах. Ни птиц, ни зверей. На березах по шляхам — воронье. В ночи плывут над Полесьем туманы, клубятся над тихими реками молочным паром. Все чаще слышится волчий вой, от которого замирает сердце.

Половину дня кони шли рысью. В полдень забрались в чащобу передохнуть и отдышаться. Пустили утомленных коней на чахлую траву, сняли сабли, пропахшие дымом и потом кунтуши. В речулке смывали пыль с усталых лиц, обмывали студеной водой раны.

Сел Алексашка на поваленную ветром сосну и сидел долго, не шевелясь. Все еще не верилось ему, что уже нет ни Шанени, ни Небабы, и все, что было с ним в Пинске, стало далеким и невозвратным.

Любомир обмыл в речулке рану на шее, обмотал свежей тряпицей и, увидав Алексашку, тяжело опустился рядом.

— Куда подадимся?

— Дорога теперь одна — в лес. — Любомир вздохнул. — Будем искать Гаркушу…

Шли рысями казацкие и мужицкие кони через безлюдные тихие веси. Ныли сердца, и не покидали грустные думы. С тоской смотрели на опустошенные деревни. Ни мужиков, ни баб, ни живности. Брошены в хатах ветхие пожитки. Не топлены печи. Гуляет осенний ветер по дворам. Люд, который покрепче на ногах, подался на Русь. Некоторые укрылись в лесах, нарыли землянок и нор, ждут, когда пройдет смутное время. А скоро ли оно пройдет — неизвестно. Тревожно звонят в церквах колокола. Чернь слушает этот звон с трепетным сердцем и знает, что святые отцы втайне читают молитвы и просят бога избавить от панов-униатов. Слышит ли господь молитвы эти? Внемлет ли им?.. Должен внимать: обильно полита кровью земля Белой Руси. Стоят свежие гладко струганные кресты на тихих кладбищах. А конца войны не видать. Ходят слухи, что ведет король Ян-Казимир с гетманом Хмельницким переговоры о мире. Договорятся, вернутся казаки домой. А здесь что будет? Не утихнет, наверно, Белая Русь…

Слипаются глаза у Алексашки. Устало качается в седле, думает о черкасах, о жестоких боях, а перед глазами грустное и тревожное, по-детски ласковое Устино лицо…

Глава восьмая

Вторую половину ночи пан Ельский спал плохо. Мучили кошмары. Несколько раз вставал, пил из кадки студеную воду и, кряхтя, ложился снова. Ворочался с боку на бок и чесался — или заедали блохи, или от житейских забот шел зуд по телу. Под утро уснул, да вскоре разбудил воевода Парнавский. Вошел в хату, вспотевший и красный, опустился на лавку. Озорно поблескивали глаза воеводы.

— Разбили черкасов!

— Схватили схизмата Небабу?

— Не удалось, — зацокал с сожалением Парнавский. — Не подступиться было к нему. Двух рейтар зарубил да еще двое легли от схизматов, что спешили на выручку. Порешили наконец.

Пан Лука Ельский начал поспешно натягивать сапоги. Пристегнув саблю, налил в келих

вина, выпил его одним махом. Келих подал воеводе.

— Бушует пламя?

— На убыль пошло. Ветер пропал.

— Неси знамена в город. Чтоб не повадно было черни, карать будем волею божией, как обещано мной в письме. — Распахнув двери, крикнул: — Коня!

Прежде чем поднимать войско, войт вел разговор со Шварцохой. Тот был хмур и недоволен. Почти все рейтары и пехота порублены казаками. А те, которые остались живы, не хотели идти в бой. Пан Лука Ельский вскипел:

— У нас уговор был, пан Шварцоха, королевской печатью скрепленный. Рушить его не смеешь!

— Доннер ветер с уговором! — разошелся Шварцоха. — Рейтары и пехота ждут денег, которые обещал гетман Радзивилл.

— Гетман свое слово сдержит, — уверенно ответил войт. — А ты не будь подобен на татар и совестью не торгуй. Те Хмелю готовы служить и королю в один час. Смотрят, с кого больший ясыр взять, да где повыгодней.

Шварцоха скривился:

— Войско наемное, пан войт. И ты смотришь выгоду, и рейтары… Гетман Радзивилл обещал харчи, а кормит чем? — Шварцоха поджал губы.

— К черту, пся юшка! — снова не утерпел войт. — Какие харчи надобны твоим бездельникам?! Не жарить ли им индеек? А пожрав, они будут греть пупы у костров?!

— Воля твоя, гер войт, — твердо ответил Шварцоха. — Завтра рейтары уведут коней в лес.

— Добро, — уже мягче согласился пан Ельский. Понял: наемные рейтары — не квартяное войско. Могут повернуть оглобли. — Добавлю им по три кварты пива в день. А сейчас не в бой ведешь, а в город, из которого удрала чернь и волею божьей на рассвете полегла в болоте. Схизматов усмирять надо. Я отпишу сегодня же гетману Радзивиллу о деньгах. К вечеру прикажу выдать рейтарам по одному злотому из своей казны… Если в городе поживу найдут — ни я, ни гетман перечить не будем. Так и передай войску.

Войско было довольно переговорами с войтом. Оно выступило через час. Следом за ним повели отряды воевода Парнавский и прибывший из-под Слуцка хорунжий Гонсевский. За ними тронулись пушкари. Кое-где город еще горел. К этому времени на всем посаде лежали угли. Выгорели слобода и все улицы, примыкающие к Лещинским воротам. Но огонь добрался вплотную и к шляхетному городу.

От Северских ворот, по улице, пропахшей дымом и притихшей; мчались рейтары. Теперь они были уверены в том, что нет силы такой в городе, которая могла бы остановить их. Попрятались люди по хатам и погребам, залезли на чердаки и, раздвинув солому, с замирающими сердцами смотрели на сытых коней, на сверкающие сабли, на свирепые лица под железными шлемами. Откуда и чей появился в этот час на улице босоногий мальчишка с русой головкой? Придерживая рукой широкую синюю рубашонку, перебежал дорогу и прижался к березе, с удивлением рассматривая войско. Отделился от мчащейся лавины всадник. Чиркнула сабля густой туманный воздух… Ахнули притаившиеся под крышами люди, отпрянули от щелей, прикрыв лица ладонями. А мальчишка остался лежать под березой, раскинув ручонки…

За рейтарами, выставив пики, алебарды и бердыши, бежала пехота и растекалась по кривым улочкам, которые пощадил огонь. Врывались в хаты, кололи, рубили, безжалостно добивали раненых. В сундуках и на полатях искали скарб.

Влетели в дом золотаря Ждана. Бабе, что была на сносях, распороли брюхо. Она тут же скончалась. Золотарь схватил топор, но его прижали пиками к печи:

— Злато!

— Нет у меня злата, — шептал каменеющими губами Ждан. — Ироды…

И золотарь лег рядом с бабой. Войт Лука Ельский, не слезая с коня, объехал свой дворец и остановился у выломанной двери. Потом, не торопясь, взошел на крыльцо. В гостиной остановился. Пальцы судорожно сжали ременную плеть, а сердце застучало сильно и часто. Дворец был разорен. Окна и двери выбиты. Дорогие картины вырваны из багетных рам. На полу — клочья штор и занавесей. Со спинок дорогих кресел вырезана кожа. Везде мусор, битая посуда, утварь. И как подлая насмешка — в середине покоя мужицкий потоптанный лапоть!..