Наваждение
Шрифт:
— Просто, когда я потеряла сознание, во мне что-то надломилось. Это, должно быть, произошло одновременно… Вам не кажется странным, что я не выражаю желания подняться и взглянуть на него?
— Очень и очень сожалею, Изабелла, но не ведаю ваших чувств и желаний. Разумеется, нет ни малейшей необходимости подниматься наверх. Более того, лучше этого не делать.
Она страдальчески улыбнулась.
— Понимаю, наши отношения изменились, и прошлое вернуть невозможно. Только, пожалуйста, не думайте, будто я этого добиваюсь. Я всего-навсего хочу сказать: мои чувства к нему были совершенно иными, чем вы думаете. Я…
— Но вы приехали, чтобы встретиться с ним?
Изабелла импульсивно открыла сумочку.
— Маршел,
Он довольно неохотно взял письмо и быстро его пробежал.
— Кто такая миссис Ричборо?
— Особа, которая вам написала.
— Да, дело, похоже, во всех отношениях фатальное. Это действительно его последнее письмо? Больше между вами ничего не было?
— Поверьте, мистер Джадж был благородным человеком… Ну, хватит. Я пошла… Не очень-то тактично с моей стороны было бы выражать сожаление, что я втянула вас в такую историю. Вы всегда относились ко мне прекрасно, а я, боюсь, отплатила вам наихудшим образом… До свидания, всего хорошего!
Изабелла встала и побрела к двери.
— Вы в состоянии дойти до шоссе? — странным тоном спросил Маршел.
Она остановилась и оглянулась на него.
— Похоже, у меня нет другого выхода.
— Да, это верно. К сожалению, не могу вас проводить, поскольку должен безотлагательно заняться этим ужасным делом. Сколько времени вам потребуется, чтобы той же дорогой выйти за пределы поместья?
— Не знаю… минут десять…
— Я засеку время и посижу здесь десять минут, потом пойду к Прайди. Идите в направлении Стайнинга и, если доберетесь туда раньше, чем я успею вас захватить, подождите у станции. Все ясно?
— Да, Маршел.
— Между прочим, как вы добрались сюда?
— Наняла автомобиль в Уэртинге. Но я вышла и отпустила водителя, не доезжая до поместья.
— Хорошо, а теперь лучше идите.
Усевшись в освободившееся кресло, Маршел вытащил часы. Изабелла заколебалась, будто собираясь еще что-то сказать, но потом, видимо, рассердилась на собственную слабость, выпрямилась и уверенно пошла прямо к двери.
Ровно через десять минут Маршел встал, покинул дом и пошел по аллее к привратницкой.
Только около четырех они с Изабеллой возвратились в «Гонди». Изабелла сразу ушла в свою комнату. Маршел отыскал миссис Мур и без обиняков сообщил ей, что по взаимному согласию помолвка расторгнута. За разъяснениями он отослал ее к Изабелле. Миссис Мур сильно расстроилась и все-таки проявила достаточно здравого смысла, чтобы, не выяснив мотивов, пытаться его переубедить. Она пожелала ему всяческих успехов и со слезами на глазах попросила, по крайней мере, не исключать возможности переговоров в будущем. Однако он отказался дать какое-либо обещание и вообще отказался говорить на эту тему… На ночь остался в отеле, поужинав, сразу удалился к себе. Утром он собрался, оплатил счет и, не попрощавшись с миссис Мур, на своем автомобиле уехал в Лондон.
Дознание состоялось во вторник. Маршела, как единственного очевидца, вызвали для дачи показаний, хотя и чисто формально: в медицинском освидетельствовании значилось, что смерть наступила вследствие кровоизлияния в мозг, на основании чего присяжные вынесли соответствующее решение. Изабелла в качестве свидетеля не привлекалась.
В середине недели миссис Мур и ее племянница, как и собирались, возвратились в Кенсингтон. Изабелла отказалась обсуждать с тетей случившееся и перестала встречаться со своими друзьями. Бланш вела себя очень тактично: она не писала ей и не навещала — только регулярно присылала миссис Мур цветы и трогательные записки; Изабелла была благодарна ей… Через несколько недель Изабелла и миссис Мур уехали на Ривьеру.
Вскоре
Наконец пришло время возвращаться домой. Был март. «Мне надо бы прояснить для себя ситуацию, Белла, — писала подруга. — В последние дни мы часто видим Маршела. Если вдруг ты случайно встретишь его в нашем доме, могу я быть уверена, что у тебя достанет корректности?..»
Изабелла написала в ответ: «…Если Маршел сможет вынести мое общество, то и я, несомненно, примирюсь с его присутствием…»
Получив письмо, в тот же вечер Бланш показала эти строки Маршелу. Он густо покраснел.
— Итак, что мне ответить? — спросила Бланш.
— Напиши, что я же, в общем-то, не дикарь.
— И все?
— По-моему, нам лучше не торопиться и продвигаться потихоньку, шаг за шагом.
Бланш улыбнулась и дружески сжала его руку.
Евгений Головин
Дэвид Линдсей — таинственный музыкант
Первая четверть двадцатого века. Девушка, еще не отринувшая викторианских традиций, но уже смело глядящая в пустое безвременье грядущих десятилетий, жаждет романтической страсти. Ее патронессы — в данном сюжете подруга и тетушка — говорят: выбирай мистера Маршела Стоукса, любезная «красная шапочка», и он проведет тебя по жизненной тропе в дом, где ты когда-нибудь станешь бабушкой. Серый волк Джадж, который чуть было не погубил любопытствующую девицу в макабрической стране троллей и смертельной весны, терпит суровое и заслуженное наказание. Изабелла спасена, и последняя страница вселяет надежду на счастливое, то есть брачное, окончание драмы.
Персонажи романа — люди скучные и ничем особенно не примечательные. Это принципиальная психологическая пуанта всех сочинений Дэвида Линдсея, что весьма справедливо отметил знаменитый писатель Колин Уилсон в статье «Дэвид Линдсей — романист и мистик»: «Удивительна все-таки способность Линдсея столь терпеливо описывать скучных людей. Ведь хороший романист испытывает острую необходимость насыщать свои произведения сложными и напряженными характерами». (J. В. Pick, Colin Wilson, Е. Н. Visiak. The Strange Genius of David Lindsay, 1970, p. 76.) Ho ведь люди позитивистской эпохи принципиально скучны: значительные и знаменитые среди них транзитны, как песочные холмики, что создает на пляже капризная детская рука. Подобно тому, как возникают эстуарии, дюны, лавины, оползни, человеческие массы вздымаются, рассыпаются, нагромождаются, выявляя преходящие вершины и преходящие пропасти. Лунное притяжение, ураганы, катаклизмы, звезды превращают людей в события — тогда сгущается атмосфера интереса. Человек интересен именно в момент, когда он пересекает сферу события — до и после он совершенно неинтересен. Человеческие частицы, спрессованные в довольно однородный материал, распыляются, рассекаются, уничтожаются в беспощадном и принципиально необъяснимом энергетизме событий. Это впечатление остается после чтения любого выдающегося романа нового времени: герой «Преступления и наказания» просто взрывается от собственной тривиальности, о герое «Процесса» вообще ничего нельзя сказать. Поэтому замечание Колина Уилсона, справедливое на первый взгляд, не отличается глубиной. Отношение Дэвида Линдсея к человеческому материалу вполне холодно, вполне современно.