Наследство
Шрифт:
– Понимаешь, Софья Ивановна, – говорил он матери Боброва, – гляжу я на нынешних, как их там величают, хлеборобов, и злость берёт. Не хлебороды, а хлебоеды, вот кто они. Потом их жизнь не потчевала, а человек свою жизнь в поту должен прожить.
Слово это хлёсткое про «хлебоеда» в память, как клещ, впилось. Вот про Степана так обидно не скажешь, а про других?
В воскресенье они целый день вместе с Плаховым опять провозились на стройке. Хоть и медленно, но идёт дело. С помощью четырёх домкратов подняли они сруб, выбросили сгнившие венцы, провели новые. Дядя Гриша опять не удержался,
– Говорю тебе, Евгений Иванович, как есть талан в Стёпке пропадает. Большой талан!
«Таланом» Степана восхищался и Бобров, когда они начали устанавливать верхний венец. Тесали его на земле, но оказалось, что и подгонять к старому срубу не надо. Пазы выверены точно. Только большому мастеру такое под силу.
С помощью дяди Гриши они принялись тащить тяжеленную матицу на сруб. Смешно и грустно было смотреть на старика. Тщедушный, слабогрудый, он упирался одной рукой в конец шестиметровой лесины, старался подтолкнуть её вверх, помочь тянувшим на вожжах Боброву и Степану. Видно, от усердия этого лопнул брезентовый ремень на брюках, и поползли они к коленям, открывая миру грязные подштанники.
Степан залился смехом, но конец вожжей не выпускал, потянул с большей силой, покраснел, как рак, от напряжения. Матица, раскачиваясь, поползла вверх. С помощью лома Степан затолкал её в пазы, а потом опять захохотал, глядя, как, поддерживая одной рукой сползающие штаны, семенил дядя Гриша домой, наверное, в душе глубоко переживая свой конфуз.
Работали они в воскресенье дотемна и успели уложить почти все потолочины.
– Ну, теперь у нас задача, Женя, проще, – рассуждал Степан, когда они спустились на землю и уселись на брёвна отдохнуть. – На следующее воскресенье надо полностью застелить потолок, а потом и за верх примемся. Вот когда крыша появится, тогда и финал завиднеется.
Никогда не думал Бобров, что вот эта их совместная работа станет для него каким-то бодрящим лекарством, превратится в неистребимую потребность, как у иного человека желание ходить на охоту или рыбалку, собирать грибы. Теперь Бобров ждал выходные дня со сладостным чувством удовольствия, и тело зудело от предстоящего тяжкого, но доставляющего свежесть дела. Ощущение, будто вошёл в стылое, леденящее озеро, разгоняющее до кипения кровь, жило в нём всю неделю, а там новая зарядка, новый прилив бодрости из целебного источника.
Сегодня, собираясь в поле, Евгений Иванович поднялся пораньше, но и в ранний подъём не чувствовал собственного тела, мышцы, налитые силой, растворили усталость до конца, без остатка.
Июльское утро было ярким. Мягкое, какое-то домашнее солнце дробилось в окне на мелкие играющие хрусталики. Ни ветерка, ни движенья – деревца на улице опустили листья, словно вслушиваются в непуганую тишину, жадными губами ловят тепло.
Надо было предупредить тётю Стешу, что сегодня он не придёт к обеду. Работёнки много – пришло время апробацией заняться, определиться в натуре по площадям для будущего сева озимых, – одним словом, толкотни на целый день.
В последнее время всё реже стал Бобров питаться в столовой, и только иногда приходилось это делать, когда времени было в обрез. Евгений Иванович старался приезжать домой, это
Тётя Стеша хлопотала около плиты, как заводная, готовила для него вкусные оладьи, картошку, жареную на сале, домашний квас. И от этой здоровой пищи, кажется, добавлялось сил.
Когда Евгений Иванович садился к столу, тётя Стеша пристраивалась рядом, не моргая глядела на Боброва, и в этом взоре нетрудно было угадать внутреннюю напряжённость, будто она сдавала важный и трудный для себя экзамен. А может быть, видела сейчас тётя Стеша не Боброва, а сидящего за столом Сашку, единственную свою радость в жизни, и острая пронзительная боль сковывала сердце.
Бобров заглянул в комнату тёти Стеши. Против обыкновения, он увидел старуху в постели. Обычно, возвратившись с ночного дежурства, она часа два хлопотала на кухне, прибирала комнаты.
– Приболела я, Женя, – сказала тётя Стеша извиняющимся тоном. Об этом можно было и не говорить – лицо у тёти Стеши бледное до серости, глаза сжались в крохотные слезящиеся прорези и губы стали сажевого цвета.
– Может быть, «скорую» вызвать» – предложил Бобров.
– Нет-нет, что ты, – задёргалась под одеялом тётя Стеша, – я сама отойду. Сейчас пилюлей поглотаю и отойду. Ты езжай, езжай в своё дело.
Полдня жил Бобров в тревоге. За время, прожитое под одной крышей, пожалуй, сроднился он с тётей Стешей, стала она для него тем надёжным посохом, который помогает идти по жизни. Ему было страшно оказаться опять в одиночестве. Прав тот лесник – нет страшнее для человека испытания.
Его переживания, наверное, отразились на лице, застыли скорбью. Не случайно Степан, когда встретились на поле, спросил тревожно:
– Что случилось, Женя?
– Тётя Стеша заболела…
– Ну, ты не печалься, – Степан говорил энергично и, Бобров понял – специально для него, – бодрым голосом, – оклемается старая. Она крепкая, тётя Стеша. Из такого страшного переплёта выкарабкалась, а тут справится.
Они часа за полтора обошли весь участок, и Боброву стала понятна озабоченность Степана. Прошедшие затяжные дожди сделали своё губительное дело – вымыли азот.
Бобров после расставания со Степаном отбирал колосья для апробации на пшеничных полях, а потом не выдержал, намётом поскакал в село. Он вбежал в дом, распахнул дверь в комнату тёти Стеши, и его будто слепая пуля толкнула в грудь – тётя Стеша лежала неподвижно, сухая фигура, обтянутая одеялом, вытянулась, стала длиннее, лицо ещё больше посерело, слилось с подушкой, чуть приоткрытые глаза глядели в сторону.
Бобров схватил обмякшую холодную руку, выбившуюся из-под одеяла, и всё понял сразу…
Сутки Бобров жил, как оглушённый, что-то говорил, делал, но это не отложилось в памяти, улетучилось, как дым в небе. И хорошо, что опять рядом оказался Степан, надёжный, практичный человек. Он приехал с поля к вечеру и, узнав о несчастье, принялся за дела, связанные с похоронами. Вместе с дядей Гришей Культей они сбили из проструганных, заготовленных на потолок в доме Боброва досок гроб, обили его синим плюшем, а потом отправились на кладбище копать могилу.