Наследство
Шрифт:
Бобров чувствовал – судорогой начало сводить тело и холодный пот как стылый дождь, накалил лицо. Вот она, судьба хлеборобская, вся жизнь на удачу рассчитана. А не выпало этого счастливого везения – и целый год впустую.
На другом конце поля заметил Бобров «этажерку» – так называют кишинёвский трактор, специально созданный для возделывания пропашных культур, и понял – прискочил сюда Иван Фролов, колхозный свекловод, работящий мужик. На корточках по плантации ползает, точно ягоду ищет.
Бобров шаг прибавил, даже одышка появилась, и, когда к Ивану подошёл, понял –
Иван молча руку протянул, вялую, потную, уставился на агронома, точно ждал помощи. Но что мог сказать сейчас Бобров, тут даже утешение не подыщешь.
– Здесь раньше свёклу сеяли? – только этот вопрос и задал.
Иван помолчал, ответ обдумывая, потом сказал глухо, со злостью:
– Сад старый не надо было сносить! Кому он мешал? Вот ветра и взыграли на свободе.
Обожгли эти слова Боброва, обида как стрелой пронзила. В огород Дунаева камешки. За этим полем сад был, старый, сразу после войны посаженный. Место для него подобрали на самом взгорке с южным склоном. Последние годы он яблок практически не давал – ухаживать за ним некому, да и во фруктах нужды не стало – у колхозников свои сады на огородах, а в кооперации ответ один – некуда сбывать яблоки, тары нет, по пять копеек за килограмм, за бесценок и то не принимают, отмахиваются, как от назойливой мухи. Вот и распорядился Дунаев с садом распрощаться, послал сюда бульдозеры, и они за два дня эти сорок гектаров раскорчевали, оттащили в буерак зеленеющие стволы. Тогда его похвалил начальник управления, приехавший в хозяйство.
– Молодец, Дунаев, правильно поступил. А то мы про этот сад тысячу директив спустили – раскорчуйте, а твои земляки нынешние упирались. Пашня у нас в районе и так сокращается, то под постройки уходит, то овраги размывают. А тут целых сорок гектаров гуляет, лишние корма можно вырастить.
Он так и поступил – засеял сад люцерной. Правда, щедрого урожая не предвидится – жёлтая какая-то трава растёт, на вымытых склонах явно азота не хватает.
Стыдно было сейчас смотреть в глаза Ивану, и тут ничего в оправдание сказать нельзя.
– Что будем делать, Иван? – голос стал глухой, как после ледяной воды.
– Тут теперь один выход, товарищ агроном, – Фролов, наверное, специально тянул это слово «агроном», мол, твой воз, тебе и везти, – пересевать свёклу.
– Кто ж в июне свёклу сеет? Да и земля сухая, дождей давно нет.
– Другого выхода нет, – Фролов опять внимательно посмотрел на Боброва, – иначе одни сорняки стеной станут. Обидно только, сколько труда здесь вложил. А насчёт посева надо так поступить – собрать женщин, сегодня же семена замочить в тёплой воде, чтоб ростки наклюнулись. Тогда даже сухая почва не повредит, всходы появятся. Был у нас такой опыт.
– Ну, тогда действуй, Иван, культивируй, готовь площадь, – слова эти Евгений Иванович произнёс торопливо, как руку подал к перемирию, и добавил: – А о семенах я позабочусь, сейчас же позабочусь, как только до конторы доберусь…
Доехал Бобров и до поля Степана. Но там драмы
Через полчаса Бобров звонил в областной центр своему другу Николаю Артюхину, доценту сельскохозяйственного института, чтоб посоветоваться, как тот тугой узел, в который сегодняшняя буря все его думы завязала, разрубить. Он головастый парень, Николай, делом своим добросовестно занимается.
– Ну, как поживаешь, Женя? Как хлеб крестьянский? – наверное, он улыбался сейчас, постукивая пальцами по столу, есть у него такая привычка.
– Про хлеб потом. Ты подъехать сейчас можешь?
– Что-нибудь случилось?
– Да-да, случилось, – Бобров умолк, ждал ответа.
– Ладно, только машину пришли, у меня сегодня почти свободный день. Так что встретимся.
Бобров вздохнул облегчённо, сказал бодро: «Ну, пока», – и положил трубку.
До областного центра час езды да час обратно, так что шофёр как раз к обеду Николая доставит. Бобров в столовую позвонил, заказал обед, шофёру распоряжение сделал, а потом за текущие дела принялся. Первая забота – семена свекловичные, надо их замочить, как Фролов советовал. Пока бригадира искали, успел Евгений Иванович позвонить в райцентр насчёт шифера. Председатель райпо долго молчал, дышал в трубку тяжело, отрывисто – здоровье подводит мужика, сердечко барахлит – потом ответил резко:
– Не могу тебе помочь, Евгений Иванович. Торговые фонды, только за наличный расчёт. Проси в управлении, там ваши фонды.
– Да у них, как говорят, сухи лелюхи, ничего нет…
– Дави, небось что-нибудь найдут. А у меня, брат, даже застройщикам не хватает. Может быть, председатель райисполкома чем и поможет. А я тебе сочувствую, но руки развожу.
Председатель райисполкома Завьялов долго с кем-то говорил по другому телефону, просил подождать, и Бобров ждал минут десять, пока наконец Завьялов не зарокотал басом:
– Ну, здорово, Бобров! Чем порадуешь?
Завьялов – он под бодрячка работает, человек на словах, что на гуслях, и Евгений Иванович в другое время не позволил бы, что толку – только время зря тратить. Но сегодня случай особый, экстренный, неужели и сейчас отделается обещаниями? Но у Завьялова сообщение о колхозных несчастьях тоже озабоченность вызвало, он попросил подождать и наверняка за второй телефон взялся, с кем-то ругался – в трубку доносился раздражённый бас, хоть и слов всех понять было невозможно. Минуты через три сказал:
– Слышь, Бобров, ты к председателю райпо Черных своего человека посылай. Он тебе тысячу листов шифера отпустит, мягкой кровли. А насчёт досок – не проси, вшивую изгородь и тут построить не из чего, сам выкручивайся…
– Да с Черных я только сейчас говорил насчёт кровли. Отказал…
– Ну, тебе отказал, – засмеялся дребезжащим смехом Завьялов, – а мне не посмел. Ты приучайся, хоть и молодой, торгашей понимать. У них профессия такая – из любого пустяка дефицит создавать, чтоб к ним на поклон люди шли. А то кто их ценить будет? Тебе эта психология понятна?