Наследство

Топорков Владимир Фёдорович

– А я сегодня вообще не ложилась! Ждала, когда ты с гулянки возвратишься…

И такая сонная тишь, как в зимнем лесу, установилась в доме, что в висках захолодело. Егор долго беззвучно шевелил губами, хотел что-то произнести, может быть, признаться. Сейчас Ларисе это было бы легче перенести, видно, перекипела душа. Но Егор никогда мужеством не отличался, в этом Лариса убедилась. Видимо, думает сейчас Егор, что Лариса встрепенётся от его слов, побежит в райком жаловаться на мужа. А Егор страшно боится, что ляжет пятно на его репутацию.

Стишки

едкие недавно прочитала где-то Лариса, и две «строчки запомнились про то, чем привлекают мужей: «Итальянка – грацией, а русская – судом и парторганизацией». Зря боится Егор, потерянное не вернёшь…

Тогда, в пылу спора, слова об отпуске сорвались сами по себе, а потом, уже после ухода Егора, она спокойно всё обдумала и пришла к выводу – в её положении именно так и надо поступить. Она бы и раньше это сделала, но умерла тётя Стеша, и Лариса, представив, как трудно сейчас Жене, осталась. И правильно поступила. Благодарен ей Бобров, у него даже глаза теплотой наполнились, когда она в дом к нему с девчонками из своего класса пришла.

Гудит за окном дождь, только громовые раскаты стали глуше, да молнии реже взрывают темноту комнаты. И кажется, глуше стала тоска на душе. Вспомнила Боброва, и померкла злость и обида на Егора, словно темнотой этой проглотило. Хорошо, что на свете есть Женя.

И мысль, радостная, успокаивающая, пришла, как спасенье. Наверное, сохранилась где-то в глубине души любовь к Боброву.

Бобров шёл на работу и размышлял о том, что сегодня, после такого дождя, лучше всего перебросить технику на вывозку навоза, всё равно в поле ничего делать не придётся. Не заходя в контору, отправился в бригаду к Мишке Приставкину, и тот его распоряжение на этот раз принял без лишних разговоров:

– Правильно, Евгений Иванович. А то будут трактористы слоняться без дела по стану.

Заглянул и в бригаду к Ивану, радостно для себя отметил: разумный человек бригадир! Оказывается, он уже распорядился навесить погрузчик, подцепить к тракторам тележки.

У трактора заметил Степана, посоветовал:

– Благодать какая… Самое время окучивать…

– Конечно, – сказал Степан и спросил участливо: – Как ты, Женя?

Бобров неопределённо махнул рукой, и Степан тихо проговорил:

– Понимаю… Эх, подвела тётя Стеша. Ведь оно как в жизни получается? Живёт человек в напряжении, и все болячки от него отскакивают. А чуть расслабится – тут его, как из засады, хворь косит. Она, тётя Стеша, впервые за долгие годы, может быть, у тебя по-человечески жить стала, а смерть её тут и подстерегла. Ты крепись, Женя…

Возвращаясь в село, думал Бобров, что, наверное, в чём-то прав Степан. В последнее время тётя Стеша отошла душой, посвежела, налилась румянцем, как спелый помидор. Только сердце, надломленное горькой судьбой, сохранило в себе тяжкие отметины. Они и свели в могилу старую.

На сельской улице Евгений Иванович столкнулся с Ларисой. Она торопливо шагала, разбрызгивая грязь, с большим чемоданом

в руке.

– Значит, и в самом деле уезжаешь?

– Пока в отпуск, пока в отпуск, Женя, – быстро ответила Лариса.

– Давай помогу.

– Ой, спасибо, – опять торопливо ответила Лариса, – вроде ничего в нём нет, а тяжесть, как от камней.

– А что ж Егор не проводил? Мог бы и машиной помочь… Яркой краской запылали щёки Ларисы.

– Не спрашивай про Егора, ладно? – Она говорила хриплым, осевшим голосом, но говорила твёрдо, будто отсекала свою прежнюю жизнь.

Долгое время шли молча, а потом Лариса снова заговорила, уже спокойнее.

– Знаешь, Женя, в жизни человека наступает такой предел, когда он не может больше равнодушно вглядываться в свою память. Стыдно становится так, что хочется по-страусиному голову в песок спрятать. У тебя так не бывало?

– Нет, – ответил Бобров.

– Ну и правильно. Ты всегда честно жил, как по отмеренной линеечкой тропе шёл.

Поделиться бы сейчас с Ларисой своими горестными раздумьями, тем, что его тревожит, доводит до лихорадки, только зачем это ей? Чувствуется, выговориться надо человеку, излить душу, и клапан этот нельзя закрыть – по себе знает Бобров. Он как спасение, – выплеснется через него обида, боль, спадёт с души тяжесть, и станет легче жить.

Опустив обиженно голову, Лариса шла рядом. Глаза её, огромные, как на церковной иконе, наполненные печалью, смотрели в одну точку.

– Я тоже поначалу, – продолжала Лариса, – жила без сомнений, без тревожной совести. Работала, ребятишек учила, назад не оглядывалась. И плохо, наверное, делала. Человек должен свою жизнь прошлым отрезвлять.

Непонятно как-то говорила Лариса, лицо дрожало, будто в плаче.

– О чём ты, Лариса?

– А хотя бы о нас с тобой. Должна же я была рассмотреть в тебе хорошего человека?

– Так уж и хорошего?

– Точно, Женя.

– Так выходи за меня замуж, – засмеялся Бобров.

Специально так сказал, чтоб на шутку разговор свести, помочь ей сбросить груз оцепенения. Но она его шутливого тона не приняла, молчала долго, потом сказала с внутренней болью:

– Наверное, поздно, Женя. Для тебя поздно. Что ж тебе всяких неудачников подбирать с дороги? Ты жизнью не сломленный, честный, у тебя счастье впереди. А может быть, с Любой жизнь настроится. Пишет она?

Бобров отрицательно покачал головой.

– Ну и пусть, сама виновата, что счастье своё на пустую жизнь променяла.

Лариса повеселела, повела плечами и как будто про себя заговорила:

– Вот к маме в Ряжск поеду, покупаюсь, позагораю, в лесу поброжу – благодать! У меня дедушка лесником был, и я, когда маленькой была, в лесу боялась. Мне казалось, будто за каждым деревом какое-то невообразимое чудище скрывается, только и ждёт, когда я к нему приближусь, чтоб схватить когтистыми кореньями. А сейчас тянет в лес, прямо зуд какой-то! Кажется, в лесу воздухом не только лёгкие прочищаешь, но и душу.