Наследство
Шрифт:
Он пошел быстро, набирая скорость, становясь снова подвижным и легким, но теперь это почему-то не огорчало его. Он даже заметил с удивлением, что настроение у него, вопреки тому, что было, хорошее, и обычного после таких разговоров неприятного осадка нет. Что-то случилось, и он ощущал себя сейчас свободным не только ото всего, что связывало его с Алексеем, но даже от чего-то еще большего. Он попытался определить, что именно это такое, в чем тут дело, но запутался. Быстрая ходьба мешала сосредоточиться, а сбавить
Дев Владимирович открыл ему дверь, не выразив особой радости на обрюзгшем бледном лице с усталыми припухшими глазами, но сказал между тем, проходя вперед, что очень, очень рад, что Мелик зашел, а то он сидел один, все думал, с кем бы выпить.
— А где ж твой сосед? — спросил Мелик. (У Льва Владимировича был единственный сосед по квартире, такой же разведенец, шофер.)
— Он в рейсе, он теперь на грузовике. Вот такой огромный грузовик, в любой конец страны. Тебе ничего не надо привезти?
— Нет, благодарю.
— А ты уже успел где-то приложиться? Мелик смущенно махнул рукой:
— Я у Алексея был. Знаешь? Я рассказывал, наверно.
— А ты, значит, этим все еще занимаешься? Я уж думал, ты давно отстал от этого, — сказал Лев Владимирович, хотя был, конечно, в курсе всех его дел, а со встречи у Ольги и в Покровском прошло меньше недели. Но он все равно повторил: — Я думал, что ты этим больше не занимаешься. Мне кто-то сказал даже, что ты с этим завязал. Подожди, кто же это мне сказал? Я спрашиваю: «Как Мелик? Все еще того?» …А он мне говорит: «Нет, давно уже нет».
Лев Владимирович захохотал, довольный своею шуткой.
— Иди ты в ж… — нехотя огрызнулся Мелик. — Ты говоришь, есть выпить? Давай, если есть. Мне твоя болтовня… — Он выругался сложно и бессмысленно.
— Ого, — поднял разросшиеся брови Лев Владимирович. — Нервишки? Мы чем-то расстроены? Ну ладно, пойдем на кухню, садись.
Они прошли на кухню, где, Медик знал, Лев Владимирович всегда и питался, с тех пор как от соседа ушла жена, а то и проводил целые дни, раскладывая по кухонным столам и подоконнику свои книги, — здесь было, наверное, теплее.
— Ты будешь у меня кухаркин гость. — Лев Владимирович теперь развеселился уже по-настоящему, хлопотал, доставая из фанерного шоферского шкафчика рюмочки и тарелки. — Но сегодня я, так и быть, тебя угощаю по-царски, с барского, так сказать, стола, хе-хе-хе, — воскликнул он, полезая за окно и доставая оттуда кастрюли. — Холодильник проклятая баба увезла-таки. Живем без холодильника. Что будем делать летом, не знаю. Я деньги должен получить за книжку, но ведь обидно тратить деньги на холодильник, а? Лучше пропить, верно?
— А что в кастрюльках, суп? Я супа не хочу, — предупредил Мелик.
В кастрюльках, завернутая
— Так, так, — сказал Мелик. — Хорошо живешь.
— А ты думал, — оглянулся Лев Владимирович, доставая еще какие-то баночки.
Мелик разглядел: грибы.
— А это уже домашнего приготовления? Любовницу завел?
— Тебе не все равно?
Лев Владимирович ушел в комнату и вернулся с бутылкой коньяку.
— Второй раз сегодня коньяк буду пить! — искренне восхитился Мелик. — Вот это да! Новая жизнь. Вита нуова.
— Вот и пей, милый, — посоветовал Лев Владимирович, расставляя всю эту снедь. — А то сразу: откуда, кто принес? Что вы за народ такой. Нехорошо. Нехорошо.
— Ты тоже не суетись особенно, — заметил Мелик.
Лев Владимирович сразу неожиданно успокоился, охладев к своим хозяйственным приготовлениям, сел, равнодушно оглядывая стол.
— Ну, расскажи о себе, — предложил он.
— А что рассказывать-то?
— Значит, у тебя все это дело опять срывается? Ох хо-хо. Значит, так и не увидим мы тебя в митре, с епитрахилью через плечо, с чем там у вас еще полагается, сын мой?
От этого «сын мой» Мелик вздрогнул и замер. Мелькнула мысль: неужели они знают друг друга, связаны, а сам он все время на таком приколе? Нет, этого не могло быть.
— Тебе надо это бросить, — сказал Лев Владимирович сочувственно. — Бросил бы ты это. Твое здоровье.
Мелик выпил. Коньяк горячо и сильно заново обжег грудь изнутри.
— Хороший коньяк, поповский был хуже, — с трудом выговорил он.
— Вот то-то и оно, что хуже.
— Это когда как, — возразил Мелик, смеясь, и неожиданно для самого себя беспомощно (или с какой-то тайной мыслью — он и сам не знал толком) обратился ко Льву Владимировичу: — Ну хорошо, а что же мне делать?
— То есть?! — с готовностью откликнулся Лев Владимирович.
— Ты говоришь, бросить. А сколько мне лет-то, ты знаешь? Мне уж поздно что-нибудь менять. Мне уж за сорок. У меня ведь ничего, кроме этого…
— Что за ерунда! — запротестовал Лев Владимирович, жуя. — Я, когда вышел из лагеря, мне тоже было сорок. И ничего!
— У тебя уже была специальность.
— Какая? Литературоведение. Это разве специальность? Ты что, не можешь писать? Ты же пишешь какие-то там заметки? Или ты, как Вирхов, взялся за роман, что ли? Обнять всю Россию с точки зрения экономической, географической и так далее. Что это все вы дурью мучаетесь?
— Нет, я не могу писать этих идиотских твоих статей! — брезгливо потряс головою Мелик. — Что, я их не читал, что ли? Это, по-моему, насильственно кастрировать самого себя! Что такое — тыр-пыр, «нельзя не заметить», «вместе с тем», — это же гадость! Лучше уж помирать с голоду.