Наследство
Шрифт:
Хрипя и задыхаясь, он провел ребром ладони по тройному, жирному, гладко выбритому подбородку с крошечной аккуратной бороденкой, размером не больше спичечного коробка. Он говорил тенорком с простонародными интонациями, немного еще иногда утрируя их, — он был из семьи самой простой, Мелик знал его отца-алкоголика и двух братьев, работавших на стройке малярами. Правда, он дав но уже не видел их: Алексей в последнее время сделал в некотором роде карьеру и к себе их по настоянию жены не приглашал, но сам бывал у них часто. Помимо протоиерейского чина здесь в храме, он преподавал еще в Академии, и хотя,
— Ну что, пойдем? — Алексей наконец оделся, влез в пальто, расчесал потные кудри, взял маленькую кожаную шляпу с узкими полями.
В левой руке он нес большой набитый чем-то портфель и зонт, правой благословлял на ходу старушек-уборщиц и нищих. Идти, впрочем, было недалеко: если разрыв между службами был невелик или скоро предстояло еще какое-то дело, Алексей радовался случаю не ехать домой, на другой конец города, а оставался отдыхать поблизости, в соседнем переулке, где знакомая богомольная семья, муж и жена, предоставляли ему для этого комнатку и кормили.
Мелик не раз бывал там у него. Он шел за ним чуть сзади, наблюдая, как Алексей смешно-солидно семенит по переулку, как все смотрят на него и дети прекращают на несколько мгновений свои игры, зная, что идет поп. Он вдруг увидел и себя самого со стороны, глазами детей, — маленького, взлохмаченного, поспешающего за толстым пыхтящим попом, — и решил, что дети наверняка думают про него: а вот бежит служка, прихлебатель. Иногда он гордился тем, что сохранил юношескую фигуру, подвижность, легкость, — сейчас это казалось ему постыдным.
Алексей, видно, истолковал его молчание по-своему и скороговоркой, отдуваясь, пробубнил:
— Не забыл, не забыл, не бойся. Был, разговаривал, надо еще обождать маленько.
Он остановился перед подъездом, опираясь обеими руками на зонт, тяжело дыша и глядя вверх на ранние сумерки.
— Ты не спеши, дай дохнуть воздуху. Вот, только так и дышу. А ты все торопишься. Куда, спрашивается, сын мой?
Мелик почувствовал неудовольствие в его тоне, но и сам был раздосадован даже, ибо когда шел сюда, то надеялся все же, что вдруг его дело сдвинулось.
— Ну хватит, — резко сказал он, толкнув ногой дверь парадного. — Вот на тебя смотрят. Пойдем.
Тихие хозяева в тесной прихожей ласково кланялись им. Мелик повесил пальто, прошел в комнатку, сел в углу под иконками, боком к столу, повернув на подоконнике тяжелый цветок алоэ, чтобы листья не лезли ему в лицо, и отодвинув, натужась, к дивану ножную швейную машину. Он сам не предполагал, что будет так подавлен отрицательным ответом: ему казалось, что он почти не верил ни во что, заранее и давно уже примирился, что все так и будет.
Алексей за дверью быстрым и любезным, но властным тенорком говорил хозяйке, что обедать не будет, сыт, и Мелик разозлился еще больше, что тот забыл про него. Алексей вошел, плюхнулся на диван, расстегнул, положив на колени, портфель, вынул оттуда несколько яблок, пачку печенья, порылся еще и,
— Сдерни-ка салфетку со стола, там что-то есть еще, — показал он.
На столе в тарелке, прикрытые салфеткой, лежали пече ные пирожки, рядом стояли два граненых стаканчика.
— Так ты что, принял уже сегодня? — поинтересовался Мелик.
— Да ты что? Как можно, сын мой, как можно. Я перед службой не пью. Это вчера мы тут с одним святым отцом беседовали… Вот, смотри, книгу я у него купил. Давно хотел купить, он все не соглашался. А тут я ему из Берна кое-что привез, он и продал, отмяк. А у меня как раз этого тома не было, видишь, в каком состоянии. Как только вчера из типографии.
Мелик нехотя полистал тисненый томик, усмехаясь тому, что, наверное, он первый и последний человек, который листает эту книгу, если только Алексей, собравший себе для престижа большую библиотеку, но не прочитавший оттуда ни единой книги, не обменяет эту на что-нибудь еще.
— О тебе мы вчера говорили между прочим, сын мой, — заметил Алексей, пересаживаясь к столу на табуретку верхом и откупоривая тугую пластмассовую пробку зубами. — Ты ешь пироги. Я от обеда отказался, ты не обижайся. Начнут хлопотать, туда-сюда, ну их. Устал. Хочется посидеть спокойно.
— О чем же говорили? — не утерпел Мелик, досадуя на себя за это. — Он кто, твой святой отец-то? Белодедов, что ли?
— Белодедов, — подтвердил Алексей. — Ты напрасно, сын мой, к нему плохо относишься. Он весьма достойный муж и тебя возлюбил.
— Ну ладно, — буркнул Мелик, которому отец Белодедов казался всегда хитрой старой лисой. — И что же он сказал?
— А вот сказал как раз, что очень уж ты нетерпелив, сын мой. Смирения в тебе настоящего нет, тишины. Давай выпьем. Ну, Господи помилуй. — Он крякнул и вытер заструившуюся по подбородку влагу. — Не чувствую, говорит, в нем умиротворения. Люблю его, говорит, очень, но неспокойный он. Хе-хе… Ну, я, конечно, ему цену знаю, — прибавил Алексей, внезапно что-то вспомнив. Мелик кивнул, выпивая.
— Я ему говорю, — продолжал Алексей, — у него, мол, жизнь трудная. А он отвечает, что, мол, все равно, нужно, чтобы смирение было. Смиренно нести бремена свои, сын мой. Чего, говорит, он не женится, а? Жена, говорит, и покормит, и напоит, и спать уложит, подштанники постирает… Хе-хе! — опять засмеялся он. — Тебе бы, думаю, мою жену!
— Так что, она тебе теперь уже и не стирает, что ли? — угрюмо спросил Мелик.
— Эхе-хе-хе-хе-хе, — протяжно завздыхал Алексей. — Ты что, сам не знаешь? И кормит, и стирает, да ведь лучше бы ее и не было, а? Ведь сука, прости Господи мою душу грешную, прости Господи. — Он обернулся на икону над головой Мелика и перекрестился. — И не хочешь, а согрешишь. Сколько крику, сколько ругани, сил моих нет. Ведь нельзя людей в дом позвать. Третьего дня пришли люди, сидим у меня в кабинете, беседуем. Вдруг она, как с цепи сорвалась, влетает: «Где моя зажигалка?!» Зажигалку я ей привез золотую, не золотую, конечно, так, ерунда какая-то. «Ты ее, — говорит, — дьякону продал!» Дьякон Васильев у меня перед этим был. Я говорю: «Помолчи, милая, найдется. Нельзя же так. Тут люди». «Нет, — орет, — давай сейчас, ищи, без нее не уйду!»