Наследство
Шрифт:
– Даже если бы они и не разрешили, я бы и без их разрешения обошлась, – задиристо заверила она деда. – В такой духотище там париться, когда у меня тут дедушка есть любимый и садик, яблоньки мои любимые, – Даша хитро улыбнулась и, перегнувшись через стол, еще раз чмокнула деда в щеку.
– Ладно уж, подлиза. Знаю я тебя, от жары сбежала, да на саженцы свои полюбоваться приехала, а дед, это так, в качестве бесплатного приложения, – улыбаясь, отмахнулся польщенный Григорий Кузмич.
– Вот и не только… Ты что не веришь мне!? – начала изображать возмущение Даша…
Протяжно зазвонил входной звонок. Григорий Кузмич выглянул в окно. У входной калитки стоял молодой мужик в светлых брюках и рубашке и почти столь
– Его-то зачем еще нелегкая принесла… Ну-ка, Дашенька, иди в сад, займись там чем-нибудь. Это ко мне пришли…
То пришел некий Евгений Митрохин. Пятнадцать лет назад он был учеником того класса, где Григорий Кузмич являлся классным руководителем. Немало нервов попортил Женя в те годы всем учителям и более всего, конечно, Григорию Кузмичу. Однажды, ранней осенью, он даже организовал с корешами ночной налет на сад своего классного руководителя. То, что поворовали яблоки, было не так накладно, их и без того уродилось много, хулиганы серьезно попортили яблони. Особенно тогда пострадала только-только вошедшая в силу яблоня сорта Штрефлинг, на которой в тот год уродились как никогда крупные яблоки в среднем по двести граммов каждое. Именно на этой красавице ночные грабители беспощадно обломали много веток. Дерево полностью оправилось только через четыре года. Митрохин после окончания им девяти классов из поселка куда-то пропал. Года через три приехал на иномарке, весь упакованный в кожу с модной стрижкой. Хвастал, что живет, не тужит в Москве, делает легкие деньги и «вкалывать» как его родители и земляки никогда не будет. Потом он опять исчез, а через некоторое время от родителей стало известно, что Женька «сел». Сидел он пять лет, после чего капитально вернулся на родину. После отсидки Евгений стал намного тише, но поговаривали, что, тем не менее, он входит в какую-то ОПГ и является чем-то вроде ее представителя в районе. Хотя теперь по внешнему виду он уже не производил впечатление «крутого», иномарки не имел, и одевался он весьма неброско. После того как Евгений распрощался с родной школой, Григорий Кузмич ни с ним, ни с его родителями не общался, и зачем он пожаловал, было совершенно непонятно.
– Добрый день Григорий Кузмич… Узнаете меня?… Вот к вам по делу, – Митрохин широко улыбался золотом фикс, блестевших у него во рту.
– Узнал… Тебя разве забудешь, – Григорий Кузмич сразу дал понять, что не рад визиту бывшего ученика.
Но Евгения это совсем не обескуражило, он словно прилепил улыбку к лицу, и так и не «снимая» ее, проследовал вслед за хозяином в дом.
– Ну, так что же за дело у тебя ко мне, вроде бы не должно таковых быть у нас с тобой Женя? – сурово вопрошал Григорий Кузмич.
– Вы… это… Может присядем? Дело-то не минутное, в стояка его не удобно обсуждать, – так вот, не делая напрямую замечания своему бывшему учителю за недостаточное гостеприимство, Евгений дал понять, что зашел не по пустякам.
– Ну что ж, садись, раз не минутное, – не желая приглашать гостя в комнату, Григорий Кузмич кивнул на тот же маленький стол на кухне.
Кухня находилась рядом с выходом. Этим он в свою очередь как бы подчеркивал, что желает как можно скорее незваного гостя к этому выходу и направить. Но Евгений, перед тем как сесть, из принесенного с собой пакета достал бутылку дорогого импортного коньяка и поставил ее на стол, с которого еще не была убрана посуда, из которой ела Даша.
– Это еще зачем? Не, я пить с тобой не буду, забирай свою бутылку, – сразу стал в «позу» Григорий Кузмич.
– Да подождите, вы, не ругайтесь, выслушайте меня, – в несвойственной ему просяще-миролюбивой манере заговорил Евгений. – У меня к вам просьба. Дело в том, что я прохожу по одному уголовному делу в соседнем районе. Я совершенно не при чем, просто знаком с ребятами, которые
– Это-то я понимаю. Если, конечно, все что ты говоришь, правда. Но, я то тут при чем, – недоуменно пожал плечами Григорий Кузмич.
– Помните, когда у меня первая судимость была, на школу пришел запрос на характеристику. Тогда же ведь вы ее писали, хоть и директор подписывала. Разве не так?
– Так, отрицать не буду, а ты что с ней не согласен? – вопрос прозвучал вызывающе.
– Да, как вам сказать… Ну ладно, что было то было, чего старое ворошить, хотя как минимум в лишний годик мне та характеристика обошлась. Но понимаете, сейчас… сейчас опять будут сюда запросы слать насчет меня. А у меня, понимаете, сейчас все в ажуре, из колонии, где я срок отбывал, хорошо напишут, из фирмы, где числюсь на работе, тоже… Вот боюсь, если к вам обратятся, как знающего меня с детства… ну там как встал я на путь исправления или нет… а вы того, опять меня как тогда охарактеризуете и получится как ложка дегтя в бочке меда… Не хотелось бы… – тон Евгения стал прямо-таки елейно-молящим.
– Ах, вон оно что. Так ты что, хочешь, чтобы я тебе снова характеристику выдал, да такую, с которой прямо в отряд космонавтов взяли, – саркастически улыбнулся Григорий Кузмич.
– Григорий Кузмич… пожалуйста… Сейчас везде люди новые, в милиции, в школе, меня никто не помнит, старая директисса Мария Михайловна, сами знаете, умерла… в общем мне сказали, когда я обратился за характеристикой с места жительства, что опять вас спросят, как… ну в общем вы лучше всех меня знаете и можете охарактеризовать. Так что, к вам наверняка придут… Григорий Кузмич, ну что вам стоит, ну не настолько уж я был и отпетый… да и отсидел, понес так сказать заслуженное, твердо встал на путь исправления…
Григорий Кузмич с искренним удивлением смотрел на бывшего «грозу школы». Удивлен он был переменам произошедшим с Евгением. Некогда наглый, уверенный в своей безнаказанности, сейчас он, судя по всему, чуть не панически боялся заработать второй срок и, что называется, обжегшись на молоке, дул на воду.
– Не знаю, не знаю, что я могу сказать? Какой ты сейчас я не знаю, а какой ты был в школьные годы… Разве это сейчас кому-то интересно? Не знаю… если меня опять попросят писать на тебя что-то вроде характеристики, напишу все как есть, что до 6-го класса был ты вроде нормальным мальчишкой, а потом как подменили тебя, учиться совсем перестал, со шпаной стал водиться… Ну, не знаю, что я еще могу для тебя сделать.
– Можете, Григорий Кузмич… Вы… вы не говорите пожалуйста, что я к вам в сад залез тогда. Понимаете, это может на суде произвести плохое впечатление. Ведь судить нас будут присяжные, а там, я узнавал, в основном женщины, пенсионеры… ну у них у многих свои сады-огороды… Понимаете, если подумают, что с детства воровал, да сады разорял. А насчет вашего сада, то ведь по глупости и малолетству случилось, я ведь на вас зла никогда не держал, ей Богу, Григорий Кузмич, я вас всегда больше всех учителей уважал, – продолжал чуть не канючить Евгений.
– Ну, не знаю… Я вообще то и когда тебя в первый раз судили, про сад в характеристике ничего не писал.
– Спасибо, но тогда это было не так важно как сейчас, поверьте. Тогда ведь судья судил, а сейчас, я же говорю, присяжные. А что у них на уме… Вот я и решил, на всякий случай с вами переговорить.
– Ладно, так и быть… Если уж случится, спросят соответствующие органы про тебя, не буду я сад поминать, но и ангела из тебя делать не буду, скажу все как было на самом деле, – согласился таки с уговорами гостя Григорий Кузмич, тем более, что не сомневался – Евгений перестраховывается, ибо вряд ли сейчас станут на суде интересоваться школьными годами уже ранее судимого фигуранта уголовного дела.