Наследство
Шрифт:
– Ладно, вылезай… Вижу ничего ты не понял. Я с тобой договор разрываю. Хватит, задолбал ты меня своей простотой. Прикину, сколько ты здесь нарыл, и соответственно заплачу, – махнул рукой Григорий Кузмич и, тяжело опершись о землю, поднялся.
– Эээ… как же так, Кузмич? Тут уже почти все сделано, осталось то чуть-чуть, – по-прежнему, не вылезая из ямы, пытался возражать Ион.
– Чего маленько, ты и половины не сделал, три с половиной дня работал, а толку. Нет, мне такая работа не нужна. Вылезай! – вновь повысил голос Григорий Кузмич.
На этот раз Ион проворно выбрался из ямы, его лицо выражало крайнюю растерянность.
– Кузмич… ты это… я все
– Все дебаты закончили. Пошел отсюда и чтобы тебя я больше здесь не видел! Расчет я тебе завтра выдам.
Ион стоял, вид его был жалок: всклокоченный, перемазанный с выступившей на лбу испариной. А на ум Григория Кузмича пришла услышанное им когда-то высказывание некого ученого не то историка, не то социолога: «На Западе свобода и достоинство отдельной личности имеет давние имущественные корни. В той же Америке собственник-фермер еще в 19-м веке встав на своей земле с винчестером в руках чувствовал себя полноправным хозяином, и никто, не шериф, ни губернатор штата, ни сам президент не имели права посягнуть на него и его собственность. А у нас до сих пор люди не чувствуют себя полноправными хозяевами нигде, даже в своих квартирах, потому что любой хулиган, не говоря уж о властьимущих, может почти безнаказанно посягать в первую очередь на мелкого собственника, который фактически не имеет ни права, ни возможности даже защищать свою собственность». Григорий Кузмич усмехнулся, он вдруг сам себя почувствовал таким вот хозяином, только вместо винчестера в руках у него была лопата, а в качестве оппонента не шериф или губернатор, или даже хулиган, а относительно молодой продукт той самой коллективистской системы, которая десятилетиями вытравливала из советских людей это самое чувство собственника, хозяина. Он понимал, что она же в значительной степени лишило его возможности жить своей жизнью, вывихнула мозги смолоду, заставив поверить в эту шестидесятническую физико-лирическую химеру, прожить не свою жизнь… «Ну нет, внучка моя так жить не будет, она ведь такая как я, хозяйка по натуре и будет хозяйкой. Слава Богу, не с голого места начинать будет, ей есть чего наследовать», – подумал Григорий Кузмич и тут же подогнал переминавшегося в нерешительности Иона:
– Ну что встал? Забирай свои манатки и вперед, да не через старый участок, иди прямо через новый. Не хочу, чтобы моя внучка тебя еще раз увидала…
Ион подобрал свою рубаху, майку и понуро, оглядываясь, в надежде, что старик передумает, пошел прочь. Григорий Кузмич шел сзади, провожая Иона до границ своего нового участка, как бы отрезая ему путь назад. Краем глаза он заметил, что таджики прекратили косьбу и прислушивались к их перепалке… и не только они. Проходившие мимо по прогону люди, тоже слышали довольно громогласное выступление, прежде всего Григория Кузмича. Наверняка не все поняли, расслышали, но замедляли шаг, прислушивались, некоторые даже останавливались. Едва Ион покинул пределы участка, а таджики возобновили косьбу, откуда ни возьмись, нарисовался изрядно запыхавшийся Митрохин.
– Григорий Кузмич, что тут у вас случилось? Сестра моя тут мимо проходила, говорит, что вы с этим… как его, с молдаваном ругаетесь, вот-вот подеретесь. Он что, залупается? Вы только скажите, я его быстро на уши поставлю, будет знать, как на местных хвост поднимать, – подошел к забору и с ходу предложил свои услуги бывший «гроза школы».
– Да нет… иди ты Женя домой, тебя только тут не хватало, – вновь наотрез отказался от его «услуг» Григорий Кузмич.
– А то смотрите, мне ведь это ничего
– Да нет, не фантазируй. Это наше, производственное дело, работал он плохо, медленно, в сроки не укладывался, ну вот я его, так сказать, и рассчитал. Все, иди Женя, иди, ничего мне от тебя не требуется…
Когда пошел назад в дом, увидел в саду Дашу. Она пряталась за деревьями и по всему стояла там уже давно, скорее всего сразу пошла вслед за дедом и все слышала от начала до конца. Она уже была в сарафане и без книги. Незваный воспитатель все-таки испортил ей отдых под любимыми яблонями.
– Ты чего здесь? – строго спросил Григорий Кузмич.
– Да так, вот… – не смогла с ходу придумать причину «подслушивания» Даша.
– Я же тебе сказал дома быть.
Даша виновато понурилась и густо покраснела.
– Ладно, раз уж ты слышала, так знай все до конца. Я к нотариусу ездил, завещание оформил… на тебя. Понимаешь, эти два участка и оба дома… твои. Ты моя наследница, – акцентировал последние слова Григорий Кузмич.
– Как же это… а папа… а мама? – окончательно растерялась Даша.
– Они им не нужны, ни дома, ни сад, ни земля. Они их продадут сразу же, как меня не станет. А я в этом доме вырос, сад этот выращивал, сколько труда вложил, и, надеюсь, еще вложу. Не хочу, чтобы все это чужим людям досталось. А ты… ты ведь это не продашь… верно Дашенька? – с надеждой не то спросил не то подтвердил Григорий Кузмич.
– Нее… никогда… здесь ведь и мои яблоньки, я их очень люблю, и твои тоже люблю, я же с ними росла, весной любовалась как они цвели, яблоки их ела. Как же я все это продам? – по-прежнему несколько растерянно, но уже без колебаний говорила Даша.
– Ну вот и хорошо, вот и славно… А я еще поживу… мне теперь обязательно надо дожить пока ты школу закончишь, в институт, в Тимирязевку поступишь и закончишь, замуж выйдешь…
– Ну, а замуж-то при чем здесь, – смущенно отреагировала Даша.
– А как же для такого сада, который здесь будет, мужские руки обязательны… ты уж извини, но в этом деле я посторонним быть не собираюсь, хочу знать, кто тут будет вместе с тобой хозяйничать, и достоин ли он. Бог даст, такого парня встретишь, которому это дело тоже в охотку, в радость будет. Вот тогда уж все вам передам и умру спокойно, – на полном серьезе говорил Григорий Кузмич.
– Да ну тебя дед, – вновь покрылась краской Даша. – И вообще, зачем умирать, живи долго-долго, – с этими словами Даша бросилась на шею Григория Кузмича и вдруг начала жалобно всхлипывать.
– Ну все-все… не висни на мне, ты уже не маленькая, и не легкая, не в голодные годы росла, и я уж не так крепко на ногах стою… Ну-ка, иди в дом, а то вон косарь, чего то к нам идет, а ты тут мокроту ни с того ни с сего развела.
Даша шмыгнула носом и, утирая слезы, поспешила в дом, а к Григорию Кузмичу подошел старший из таджиков:
– Хозяин, обед… Мы пойдем, через час опять придем.
В предыдущие дни они самопроизвольно как приходили, так и уходили на обед и в конце рабочего дня. То, что сейчас старший косарь пришел, как бы просить разрешения у нанимателя, явилось прямым следствием того, что Григорий Кузмич «наглядно» прогнал Иона. Видимо, таджики решили на всякий случай таким вот образом подчеркнуть, что они не такие нерадивые и работой дорожат.
– Давайте ребята… Да чего там час, за час как следует не поедите, да и самая жара будет. Два часа отдыхайте, а потом приходите, – великодушно предложил Григорий Кузмич…