Наследство
Шрифт:
Тем не менее, Григорий Кузмич понимал, что с ремонтом дома придется повременить, где-то до будущего года. Сначала, конечно, надо привести в порядок участок и починить забор. Ну, а первым делом необходимо избавиться от уже лет пятнадцать никем некошеной травы, что каждым летом местами вырастала аж выше человеческого роста. Да, начинать с травы, и выкосить до того как новая «наберет силу», а старую, прошлогоднюю собрать граблями и сжечь. И вот еще, во вновь приобретенном доме давно вышел из строя магистральный водопровод. Вновь проводить его лучше одновременно с ремонтом дома, но на полив, разбитого на новом месте сада, который станет продолжением его старого, вода понадобится очень скоро. Тянуть шланги от колодца, что имелся на его старом участке, слишком далеко, да и воды в нем на два участка просто не хватит, на один-то в обрез. А старый колодец, вырытый еще дорожным мастером, давно завалился, да и расположен на неудобном месте, у входной калитки, его и восстанавливать не стоит. Григорий Кузмич тут же пришел к выводу – необходимо рыть новый колодец и желательно в центре участка. И еще одна мысль мелькнула у него, когда он примерно определил местонахождение
Даша очень любила купаться, но ходить на поселковый пруд… То было довольно серьезное испытание. Во-первых, кроме детворы там «купались» и утки, и гуси, забредала и более крупная и не столь чистоплотная живность типа собак, коров, что не могло не сказаться на качестве воды. И во-вторых он был очень запущен, его давно пора чистить от тины, осоки, камыша и того мусора что скопился в нем за не одно десятилетие интенсивной «эксплуатации». Ну и еще это было испытание для ушей и нервной системы тех девочек и девушек, кто плохо переносили народный матерный слэнг и мальчишеско-подростковое хамство, процветавшее в таких вот рабочих поселках. Местное женское население, привыкшее к таковому с детства, свыкалось и смирялось. Многие девицы, да и женщины постарше сами уверенно изъяснялись на том же слэнге, то есть матерились и не видели в том ничего противоестественного. Школа здесь оказалась бессильна, ибо мат, который, как правило, не приветствовали в интеллигентной среде, да и в среде старого патриархального крестьянства, в первую очередь был распространен в среде рабочего класса, а в поселке рабочих, бывших, настоящих и членов их семей насчитывалось примерно восемьдесят процентов населения. Даша, с раннего детства бывавшая в гостях у деда, все это тоже познала, но привыкнуть так и не смогла, потому что и в ее семье и у деда она этого мата не слышала. Возможно, потому у нее так и не сложились отношения с местными девчонками. Знакомых в поселке у нее было много, но настоящей дружбы, так ни с кем и не получилось. И на пруд, после того как Даша сходила туда в последний раз, где-то в десятилетнем возрасте и видя как там по хамски ведут себя местные мальчишки, начиная где-то с 12-ти 14-ти лет, в воде с девчонками соответствующего возраста (лапали и стаскивали с них под водой купальники), она зареклась туда ходить. Но, опять же, слава Богу, сейчас можно и покупать что хочешь, и строить что хочешь, и не обязательно быть при этом дорожным мастером. «Надо, надо сделать бассейн», – окончательно утверждался в своем решении Григорий Кузмич. – «Почему такое удовольствие как купание удел только детей, а взрослые кроме жителей больших городов его напрочь лишены? Не пойдет же взрослый человек на пруд вместе с детьми купаться. Другое дело свой собственный бассейн. Даша уже почти взрослая, и ни на какой пруд никогда не пойдет… так пусть прямо здесь купается и на все сто отдыхает, загорает. И никто ее здесь не увидит и слова не скажет. Да и то, что она здесь хозяйка, пусть с детства таковой себя чувствует, не то что мы, с чувством вечного долга пред кем-то жили. Как этот пьяница написал, Веничка Ерофеев: найти бы место, где нет места подвигу. Не совсем правда то, но подвиг легко заменить на долг. Нам с женой пожить по-человечески не пришлось, дети тоже не живут, пусть хоть внучка поживет как хочет, а не как кто-то там велит…», – размышлял Григорий Кузмич, пробираясь по буеракам и желтеющим останкам прошлогодней травы, прикидывая, где, что будет на его новом участке.
Как ни крути, а расходы предстояли немалые. Поэтому остававшимися у него наличными пяти тысяч долларов и пенсии могло и не хватить. Где-то надо искать дополнительный источник дохода. А куда деваться? Придется заканчивать заниматься благотворительностью, раздавать бесплатно саженцы. Он вспомнил, сколько он уже вот так пораздавал их и односельчанам и дачникам из соседнего садового товарищества. Хотя, конечно, даже если и начать их продавать, больших денег не сделать. Григорий Кузмич посчитал цену на саженцы, что была на рынке в райцентре, умножил ее на количество саженцев, что он в среднем раздавал ежегодно… Получалось не более восьми тысяч рублей в год. Не много, на этом не разживешься. Видимо надо будет найти пути сбыта урожая яблок, который в хорошие годы приходилось частично зарывать в землю. Такие вот «капиталистические» мысли одолевали бывшего советского учителя в условиях резко изменившегося к его старости окружающего мира. Впрочем, в отличие от многих своих ровесников, проживших большую часть жизни в условиях «развитого социализма», Григорий Кузмич о том, что случились все эти перемены, совсем не жалел.
5
Итак, решено, первым делом, которое никак нельзя откладывать, уже со второй половины июня начинать косить траву на новом участке, чтобы не дать ей разрастись. Потом уже на выкошенной площади наметить, где будут расти постоянные плодовые деревья, а где высаживаться саженцы на продажу. И колодец тоже лучше вырыть этим летом. Четырнадцать постсоветских лет не прошли для Григория Кузмича даром, они изрядно «скорректировали» образ его мышления. Если бы эдак в году девяностом перед ним встала такая вот задача скосить многолетнюю траву на участке почти в двадцать соток, так он не раздумывая сам бы взял косу и стал косить, а потом также взял лопату и сам взялся за колодец… Но тогда справиться с такими делами и иной возможности не представлялось. Даже за бутылку нанять косарей было и стыдно и накладно, они бы так тебе накосили,
Впрочем, найти добросовестных работников и сейчас оказалось не так-то просто. Еще в конце девяностых годов основной «движущей силой» для такого рода мероприятий в поселке служили местные, оставшиеся без работы алкаши. И хоть они почти все когда-то тоже учились у Григория Кузмича, но и он не смог бы со всем своим авторитетом заставить их работать качественно и в срок, даже не за бутылку, а за «живые» деньги. С такими работниками у нанимателей, как правило, возникало много мучений и разочарований, а то и объяснения с подвыпившими пролетариями на повышенных тонах, где обязательно озвучивалась вечная русская «пролетарская» позиция: «я тебе что батрак… дождетесь, опять как в 17-м будет, новую революцию сделаем…». Но после двухтысячного года ситуация на поселковом «рынке труда» кардинально изменилась. В поселке появились люди, которые готовы были за умеренную плату по договоренности производить сельхозработы. Появились и умельцы, специализирующиеся на рытье колодцев. То были несколько семей таджиков, поселившиеся в поселке на птичьих правах и молдоване. Последние приезжали не семьями, а поодиночке и подселялись в качестве примаков к еще нестарым вдовам и разведенкам. Конечно, местные монополисты в области наемной рабсилы, то есть алкаши, появлению конкурентов были крайне недовольны. Те лишили их большей части халявной сезонной работы, на которую они обычно подряжались к дачникам, пенсионерам, одиноким женщинам, вспахивали им по весне участки, косили траву для владельцев коров и прочей травоядной скотины. На «мигрантов», в первую очередь таджиков, несколько раз «наезжали», пытались направить против них и общественное мнение, дескать они, как только чуть здесь закрепятся, станут привозить с собой героин, анашу и насвай, будут насиловать девчонок, захватят торговлю на рынке. Но, ни одно из пророчеств не оправдалось. Приезжие из Средней Азии вели себя совсем не так как их «коллеги» с Кавказа. Жили они тихо, незаметно, работали старательно и брали сравнительно не дорого, и на рынке торговать не пытались, а на зиму все уезжали домой. Молдаване, те вообще вписались в жизнь поселка, ну почти как свои. А пенсионеры, коих в поселке было очень много, вскоре убедились, что тех же таджиков нанимать гораздо выгоднее, чем местных алкашей, они и работали лучше и денег брали не больше, а главное, куда вежливее и уважительнее относились к пожилым людям.
Григорий Кузмич к работе в саду кроме внучки вообще никого не подпускал, а оставленные им под огород несколько соток сам перепахивал миникультиватором, который приобрел несколько лет назад в Москве, на рынке «Садовод». Со временем он так научился с ним работать, что добивался куда лучших результатов, чем при распашке электроплугом. Легким миникультиватором он управлял один, а для электроплуга с его тяжелым мотором и длинным тросом требовалось двое. Таким образом, Григорий Кузмич избавился от необходимости нанимать в помощь какого-нибудь алкаша. И с травой он управлялся сам. Для этого не требовалось даже покупать газонокосилку, ибо на его давно обустроенном, паханном перепаханном участке было минимум свободных проплешен, где росла трава, и ее нетрудно выкосить обыкновенной косой. Но выкосить целых двадцать соток, причем многолетней травы… это ему было тяжеловато.
Для косьбы Григорий Кузмич заприметил нанять таджиков отца и сына, которые уже три года подряд с весны до осени жили в поселке, снимая комнату в доме у одинокой старухи. За выкашивание участка, да еще своими косами таджики запросили сначала шесть тысяч рублей. Григорий Кузмич привычно включился в торг, предложил четыре… и сошлись, естественно, на пяти. Таджики обещали управиться за пять дней. С копкой колодца вышло куда сложнее. Живший в примаках у одинокой местной жительницы 37-летний молдаванин Ион, которого все здесь звали Иваном… В общем, Ион очень долго расписывал Григорию Кузмичу какой он искусный колодезный строитель, как он способен «носом чуять воду».
– Это ты у себя в Молдавии будешь носом ее чуять, – довольно резко перебил его Григорий Кузмич, – а нас тут кругом вода, где ни копай. Углубился на четыре метра, вот тебе и вода. Так что копать будешь, где я тебе укажу…
Иона не обескуражил такой пренебрежительное отношение к его «талантам», и он за свою работу запросил десять тысяч рублей. По местным понятиям деньги просто ломовые.
– Это что, только за яму, да за то, что ты кольца поставишь с моей помощью, и которые я же и куплю, я тебе целых десять тысяч отвалю? Да тут работы, самое большее на неделю…
Ион, который уже шесть лет жил в поселке и, что называется, успел изрядно «опериться», в свою очередь начал возмущаться. К Григорию Кузмичу он обращался без того почтения с каким с ним разговаривали таджики, и в отличии от них именовал его не хозяин, а по свойски:
– Кузмич, ты что… знаешь какой это труд, землю копать, к тому же в глубину, в сырости, в воде? Да труд землекопа вообще должен быть самым высокооплачеваемым.
Ион еще в советское время успел у себя окончить сельхозтехникум и пытался говорить с налетом интеллигентского пафоса, чем он частенько ставил в тупик более малограмотных пенсионеров, но со старым учителем этот номер не прошел:
– Знаю, труд землекопа это тяжелый, но низкоквалифицированный, так что ты мне тут про его сложность не заливай. Вон я двоих таджиков за пять тысяч подрядил, целых двадцать соток многолетних трав, в основном осоки выкосить. Двоих понимаешь и всего за пять тысяч и за пять дней. А тебе, значит, одному десять отвали? Нет, так не пойдет.
Ион оказался речистым и, что называется, политически подкованным. Он стал возмущаться, что такие вот как Григорий Кузмич пользуются тяжелым положением трудовых мигрантов, безработицей на их родине и хотят купить их труд за бесценок…