Наследник Виссавии
Шрифт:
Постепенно Алкадий смирился, что его ненавидят из-за русалочьей, холодной крови в жилах. Что именно из-за этой крови не дала богиня Алкадию никакого дара. Что именно поэтому пришлось ему идти в хранители смерти, ведь больше никуда и не брали.
Но оказалось, боги не ко всем полукровкам так неблагосклонны. Папочка успел перед смертью начудить еще раз, и в клане неожиданно появился запуганный мальчишка-кассиец. Аким.
Алкадий так надеялся, что хотя бы в Акиме найдет друга. Нашел. Но вот беда - мальчика, в отличие от его брата, любили все. И Аким вскоре
Пришлось признать - Аким в Виссавии стал своим. А Алкадий? Алкадий никогда не был и быть не мог... потому и злился... Потому и пошел однажды к морю...
Превратиться в тритона было не так уж и сложно. Всего лишь напрячься... и вместо ног вырос хвост, и вода стала гораздо приятнее воздуха.
Море, холодное, безмятежное, дарило непознанный до сих пор покой, примиряло с одиночеством. И уже было все равно, что не общаются с Алкадием другие тритоны, избегают, как избегают на суше виссавийцы.
В море все иначе.
В море быть одному - это хорошо, это правильно. В море сердце и кровь холодны, а разум... не ослепляют чувства. В море не мучила Алкадия эта проклятая зависть. Да, он завидовал Акиму на суше, до ненависти завидовал, а на море он мог брата даже любить...
Алкадий не знал, как долго проплавал он в холодных, пронзительно синих водах, как долго играл он с дельфинами и гонялся за шаловливыми, симпатичными русалками. Просто однажды, когда солнце опускалось в окрашенные красным воды, он вдруг услышал тихий, едва различимый плач, отозвавшийся тоской в холодном, спокойном сердце.
Алкадий вышел из моря и сразу же на него нахлынули забытые на время чувства: боль, обида, непонимание. И щемящая душу нежность: на влажном песке, свернувшись калачиком, спал Аким.
Алкадий медленно подошел к брату, заметив, что мальчик страшно похудел, осунулся. Ему всего двенадцать зим, подумал маг, касаясь светлых, выпачканных в песке волос. Аким вздрогнул, открыл глаза, увидел Алкадия и... бросился ему на шею...
Брат плакал. Алкадий был счастлив. Счастлив так, как никогда в жизни. Море помогло ему понять многое... море примирило его с Виссавией, море уняло спящую в душе страсть к чужой силе. Море его успокоило.
– Ты вернулся, - всхлипывал Аким, прижимаясь к обнаженной груди брата.
– Ты вернулся, а я боялся...
– Боялся чего, глупыш?
– Что ты останешься там...
Чувствительный братишка.
Алкадий никогда не понимал таких, как Аким: обычно тихие, податливые, как серебрившаяся в лунном свете вода, они в одно мгновение превращались в ледяную сталь... Но непонимание не мешало Алкадию любить... Брат был единственным по-настоящему дорогим для него человеком.
Но Аким уехал из Виссавии. Алкадий остался.
И уже жить не мог без моря, без волн, без их холодного покоя. И не жил... погружался в море все чаще, заплывал все дальше и умирал...
Он и не думал, что тритоны заплывают так далеко. Он и не думал, что тритоны тоже стареют. Не думал, что тритоны когда-нибудь решатся с ним заговорить. Этот решился.
Зеленые волосы его давно потемнели, засеребрились в них седые нити, покрылось морщинами лицо, иссохли руки, осыпалась местами чешуя, показав белесую, с зеленоватым оттенком кожу. Алкадию и жаль его было, и в то же время старчески иссохшее, начинавшее разлагаться тело вызывало неосознанное презрение... С трудом сдержав позыв к рвоте, Алкадий поклонился незнакомцу и ответил приветствием на приветствие: "И тебе доброго дня".
"Мои дни не бывают добрыми, - чужие мысли мешались в голове и подобно белесым червям, сжирали мозг.
– Окажешь старцу услугу?"
"Чего пожелаешь, мудрейший?"
Виссавийцы приучили Алкадия уважать старость, потому развернуться и отплыть показалось низким и бесчестным.
"Убей меня... не хочу умирать тут долго... не хочу мучиться... понимаешь?"
Алкадий понимал. Как хранитель смерти видел он облако над тритоном, очень плотное облако, и предчувствовал скорый уход за грань полурыбы, получеловека... Но Алкадий все еще был виссавийцем. Виссавийцы никогда не убивают... и Алкадий не смог.
"Прости", - прошептал он, опуская в бессилии руку с кинжалом.
"Ничего, сынок, - ответил старик, и покрытая морщинами рука легла на руку виссавийца.
– Тогда давай просто посидим... поболтаем".
Сколько они так сидели? Сколько Алкадий слушал? Наверное, долго. Успел он забыть и о том, что перед ним полураспавшийся труп, что старик уродлив, что мысли его когда-то вызывали отторжение. Думал только об одном - никто и никогда до этого в нем не нуждался... только Аким, но Аким далеко, в проклятой Кассии... а старик тут...
А потом старик вдруг замолк. Тело его пошло дрожью, лицо скривилось в гримасе боли, и Алкадий в ужасе заглотнул соленой воды, впервые в жизни пожалев, что он не целитель...
"Помоги", - молил старик.
И Алкадий помог. Так, как сумел.
Он зарыл тело старика в иле, а потом долго сидел рядом, не в силах пошевелиться и поверить, что он только что убил. Собственными руками. Из сострадания, но все же убил...
Очнулся он от прикосновения маленьких лапок к плечу... и, посмотрев на крошечного, с полпальца рачка, вдруг подумал: "Может, с ним я не буду одиноким?"
– Почему вы, виссавийцы, всегда стремитесь всех понять?
– не выдержал Миранис.
– Вот и Рэми... тоже всех понимает. А какая уж разница, почему кто-то поднял оружие? Он его поднял... Значит, заслужил смерти.
– Алкадий не заслужил ее, - мягко поправил принца вождь и, когда Миранис открыл рот, чтобы ответить, быстро добавил:
– Смерть для него была бы милостыней, как и для меня. Но некоторые виды милостыни мы оказать не можем.
– Не понимаю...
– вновь признался принц.