Наши собственные

Карнаухова Ирина Валерьяновна

Площадка из нескольких досок, замаскированных хвоей, была настолько большой, что на ней можно было поворачиваться во все стороны. Отсюда виден был бесконечный лес, то поднимающийся на холмы, то спускающийся в пади; проселок, лежащий пустынной желтой лентой,- по нему никто не ходил; черное пятно на горушке, где была когда-то деревня Брагино,- весь близлежащий, затихший, нежилой пустынный мир.

Костик удобно прислонился плечами к толстой ветви, и стал внимательно наблюдать за дорогой.

* * *

Начался хлопотливый день.

В

кухне Анна Матвеевна и девочки, наскоро помывшись, стали упаковывать вещи в мешки. На керосинке варилась манная каша на сгущенном молоке. Муся мешала кашу большой деревянной ложкой, с трудом удерживаясь, чтобы не облизать ее.

Пинька - дежурный - добросовестно таскал воду из колодца. Хорри выносил из чемоданной пальтишки и курточки, в первый раз за много дней напевая песенку. Юра и Таня в столовой подсчитывали расход муки и готовые хлебы. А где был Леша после вчерашнего происшествия, я не знаю и не хочу знать.

Ничто не предвещало несчастья: солнце сияло, стрекозы беззаботно перепархивали с цветка на цветок; птицы, обыкновенные лесные птицы, занимались своими птичьими делами.

И не было в ближнем лесу вещего щура, который предупредил бы о беде.

Не перестал дятел стучать своим молоточком, увидя осторожно приближающихся людей, услышав конский топот, не застрекотала отчаянным стрекотом сорока, не заверещала белка, но Костик-пастушок все-таки заметил врагов в зелено-серых шинелях, с автоматами в руках, быстро приближающихся к здравнице.

И он не распластался на замаскированной площадке, а встал во весь рост и закричал во весь голос, подавая знак друзьям:

– Скорей! Враги! Раке...

Он не докончил. Но его голос услышали все. Он прокатился через сад, он распахнул двери...

Оборвалась песенка Хорри; Таня и Юра замерли у стола. Муся перестала мешать кашу, и Пинька застыл у колодца. Анна Матвеевна выбежала из дому. И в наступившей тишине они услышали еще не знакомый им, но сразу понятный звук автомата.

Ломая сучья и оставляя в пушистой хвое тонкие нити льняных волос, рухнул с вышки вниз, раскинув маленькие мозолистые руки, Костик-пастушонок, Костик-друг, Костик-солдат.

Анна Матвеевна, словно слепая, шатаясь, сошла с крыльца, прошла по обсаженной ноготками дорожке и опустилась на колени перед мальчиком. Сухонькой старой рукой она прикрыла голубые детские глаза.

Фашистский офицер соскочил с коня, бросил поводья солдату, ногой распахнул калитку. Проходя мимо Анны Матвеевны, он брезгливо отодвинул ее стеком. И сейчас же два солдата оторвали старушку от Костика, грубо толкнули ее в дом и щелкнули замком.

27. Разгром

Уже час, как фашисты хозяйничали в доме. Как только офицер переступил порог столовой, он одним коротким и резким словом "Sitzen!" пригвоздил к месту Таню и Юру, а сам неторопливым шагом, позвякивая шпорами и заложив руки за спину, прошел по остальным комнатам. Обе входные двери были заперты - из дому нельзя

было ни выйти, ни войти в него.

Офицер как будто бы не заметил Пиньку и Катю: как мимо пустого места, прошел мимо Василия Игнатьевича, по дороге перелистал две - три книжки, лежавшие на столе, задел локтем встретившуюся ему в коридоре Мусю и тем же неторопливым хозяйским шагом, шагом победителя и собственника, вернулся в столовую. И тут, когда он заметил на буфете и на столе круглые, румяные хлебы,- все мгновенно изменилось.

Прищурившись, он небрежно хлопал стеком по драгоценным буханкам, видимо считая их про себя.

– Ого! Двенадцать! Порядочно,- сказал он по-русски, с чуть заметным акцентом.

На лице его появилась деланная улыбка, но глаза глядели так колюче и зло, что у Анны Матвеевны сжалось сердце.

– Какой это хлеб?
– спросил он резко.

– Аржаной,- ответила Анна Матвеевна.

Офицер так хлестнул стеком по буханке, что на румяной корке лег глубокий шрам.

– Я шуток не люблю,- сказал он отрывисто,- и вы почему-то много хлеба кушаете. Sehr viel! Можно накормить один целый отряд. Ну? Кому вы хлеб запекали?

– Себе,- сказала Анна Матвеевна, заложив зябнущие руки под передник,себе,- повторила она, силясь сосредоточиться и отогнать от себя видение мертвого лица Костика,- себе.

– Ах так! So!

Несколько слов отрывистой команды - и в доме начался разгром. Рывком открывались шкафы, вываливались на пол книги, немудреный детский гардероб. Из открытого буфета смахивалась на пол посуда; в спальне солдаты спокойно и деловито вспарывали подушки, протыкали штыками белые покрывала, новые простыни, матрацы. Перья носились в воздухе; под ногами у солдат хрустели черепки, с треском срывались переплеты с книг и альбомов.

Наверху, во врачебной комнате, летели на пол склянки с лекарствами, разбивалась драгоценная аппаратура, вынимались и прятались в солдатские ранцы новенькие хирургические инструменты. И всюду солдаты выстукивали стены, пол, потолки - искали какие-то тайники.

Все чаще и чаще в речи врагов слышалось слово "партизан". И старикам стало ясно, что фашисты не уйдут отсюда, не добившись своей цели.

Лиля оставалась на кухне, возле входных дверей которой стоял солдат. Таня и Юра - в столовой. Стариков и остальных детей согнали в спальню мальчиков. Хорри в доме не было.

Василий Игнатьевич мучительно пересчитывал ребят: "Лиля в кухне, Таня и Юра в столовой; здесь - Пинька; Катя, Муся... Хорри в саду; надеюсь, он не вошел в дом. Где Леша? Где может быть Леша? Он был в доме, когда вошли эти... Да, да, конечно, он шел к Тане, чтобы попросить у нее кусок свежего хлеба. Почему же его нет в столовой?"

У дверей спальни тоже стоял солдат, и он оттолкнул Анну Матвеевну, когда она захотела пройти к Тане; один солдат был на кухне, трое других продолжали возиться наверху.