Нас больше нет

Вильде Арина

— Еще раз этот твой Дамир притронется к тебе, я за себя не ручаюсь.

Немного грубо, согласен, но я на пределе.

До малышки не сразу доходит смысл моих слов. Она мысленно все еще в моей ласке купается. А потом она напрягается, спину выравнивает, появляется в ее взгляде то самое презрение, направленное в мою сторону, которое я ненавижу, но которое обоснованно заслужил.

— Тебе-то какое дело? Ты давно уже бывший муж, Леонов. Смирись с этим. Я фамилию твою не ношу и тебе не принадлежу.

Мы сверлим друг друга

взглядами, в которых похоти гораздо больше всех остальных чувств, я раздумываю над тем, не доказать ли ей прямо сейчас, как ошибается. Пусть фамилия у нее больше не моя, но это не отменяет того факта, что и душой, и телом все еще мне принадлежит. После той ночи любые ее слова будут звучать ложью. Я знаю, что любит меня. Все еще любит. И я люблю — осознал это, хоть и поздновато как-то.

Я стараюсь успокоиться. Мне сейчас лучше молчать. Не спорить. Не отвечать на ее язвительные слова. Потому что чаще всего в ответ говорю совсем не то, что нужно. И уж точно не то, что хочу.

— Мне нужно вернуться в зал. Ты надолго здесь?

Лера не сразу отвечает. Смотрит на меня так странно. Словно собирается разорвать в клочья.

— Я домой хочу. Могу я уехать?

— Да, — отвечаю после непродолжительной паузы. — С Богданом поедешь. Я снаружи тебя подожду.

Я поправляю брюки, которые на порядок теснее мне стали. Застегиваю пуговицу на рубашке. Направляюсь к двери. Если задержусь хоть на минуту еще, то совершенно точно не смогу остановиться.

— И что, вот так меня здесь оставишь? — доносится мне в спину.

— Как так? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Возбужденную, разгоряченную, влажную.

Я молчу. Сжимаю руки в кулаки, прикусываю щеку изнутри, чтобы боль отвлекла от неправильных мыслей.

Вернуться.

Взять ее.

Сделать снова своей.

Но вместо этого тянусь к ручке двери.

— Ну и вали, — летит мне злое в след. — Другого найду, кто этой ночью мне не откажет.

Дерзкая какая девочка моя.

Я усмехаюсь, тяну на себя дверь, и в этот момент мне в грудь врезается незнакомая девушка. Вскрикивает от неожиданности, потом успокаивается, окидывает нас с Лерой презрительным взглядом. Словно мы обесчестили эту уборную на ее глазах.

— Простите, что напугал, — сдержанно улыбаюсь девушке. — Я за дверью, Валерия, вызову Богдана и распоряжусь подать машину.

Мой тон официальный, как и полагается телохранителю. Не хочу, чтобы о ней слухи всякие ползли. Ей этого точно не нужно.

Богдан приходит раньше, чем Лера покидает уборную.

— Глаз с нее не спускай и доложишь сразу же, как приедете, — отдаю распоряжение я.

— Будет сделано, босс. — В его глазах насмешка. Он парень неглупый, давно понял, что между мной и Лерой что-то происходит.

Я в последний раз откидываю взглядом дверь, за которой Лера сейчас находится, и направляюсь обратно в зал. Хотя больше всего на свете хочу быть в другом месте.

Еще

немного, и все семейство можно увозить домой. Но Смоленский присел на уши Железнову, а тот, в свою очередь, бросает обеспокоенные взгляды в ту сторону, где Лера скрылась. А потом на меня натыкается, и в глазах появляется гневный блеск.

Я подхожу к Вячеславу Владимировичу, наклоняюсь к нему, чтобы тихо сообщить:

— Лера уехала домой.

Он смотрит на меня прищуренно, челюсти с силой сжимает, словно догадывается, что произошло в уборной и из-за кого она сбежала.

— Еще полчаса, и закругляемся, — говорит мне. Я киваю и возвращаюсь на свое место. Обвожу пространство взглядом. Вроде тихо все. Надеюсь, так и останется.

На обратном пути еду, полностью сосредоточившись на лимузине впереди. Мысли о Лере приходится закрыть внутри себя. Не время отвлекаться. Сейчас от меня требуется полная отдача и сосредоточенность. От этого жизни людей зависят, в частности и ее.

Богдан уже отчитался, что Леру довез домой, из своей комнаты она не выходила. Руки чешутся добраться до нее поскорее, к себе притянуть, запах ее вдохнуть, убедиться, что не снится мне.

Смоленский еще на что-то надеется, но я бы на его месте уже давно валил на хер из страны. И семью свою давно перевез бы. Его прижали, и если сверху никто не спешит на помощь — значит, действуют по чьему-то указу. Но он упрямый. Дочь вся в него, этого у них не отнять.

— Не время геройствовать, — сказал я ему вчера. — Система прогнила изнутри, какой смысл жертвовать всем?

— Ты еще слишком молод, Давид. И горяч. Ты прав лишь в одном: система прогнила. Но на ком-то же она должна держаться? — горько усмехнулся он. — Пойти на их условия, закрыть глаза на то, что творится, — значит предать все, к чему я стремился. Ты руководствуешься эмоциями сейчас, но представь на минуту, что Лера не моя дочь, ее здесь нет, что бы тогда ты посоветовал мне? Продаться за долю и смотреть, как убивают молодых ребят? Закрыть глаза на причастность к этому?

— Вы правы, — согласился без раздумий. Потому что, как только Лера сошла с трапа и оказалась дома, я совсем забыл, что и сам когда-то присягу Родине своей давал. Защищать до последнего вздоха.

Смоленский кивнул, в глазах холодная решимость. На кон поставлено все. И его, и чужие жизни. Осталось ждать, а это самое сложное.

Лимузин сворачивает к дому, охрана открывает ворота, мы въезжаем за ним. Прежде чем семья Смоленских выходит из бронированного лимузина, ребята еще раз проверяют периметр.

Чисто.

Настя выскакивает на улицу первой, бросает на меня взгляд, улыбается и на шпильках идет к дому. Я качаю головой. Все дети Вячеслава Владимировича абсолютно разные и ничем не похожи.