Наковальня
Шрифт:
— Я думаю, они лгут.
Глаза Изадоры слегка расширились.
— Лгут? Кто лжет?
— Полиция.
— Шпики? — засмеялась Изадора. — Да зачем шпикам лгать?
Габриел покачал головой:
— Не знаю. Нет, я верю, что она упала с лесов, как утверждает полиция. Но этот малый не все сказал мне. И я не так уверен, что это был несчастный случай.
Изадора смотрела на него с растущим разочарованием. За три года работы на «Голоса Дуас» она научилась скептически относиться к теориям заговора и их поставщикам. Она лучше думала о своем новом знакомом.
Габриел снова усмехнулся, на этот раз печально:
— Боюсь,
— Немного.
— Ну, может быть. Я не привык к городам. — Габриел пожал плечами. — А что представляет собой Рейнер-парк? Мне показалось, это что-то особенное.
— Да. Он открылся всего полгода назад. Его построил человек по имени Саксон Рейнер. Вы когда-нибудь слышали о «Байрон Системс» — я только что упоминала ее? Нет? Крупный конгломерат. Фактически самый здесь крупный. «Байрон Системс» и есть Кьяра. Ни парка… ни доброй половины того, что вы тут видите, не было бы, если бы не «Байрон Системс».
А Саксон Рейнер — ее председатель. Он у нас вроде филантропа. Именно Рейнер построил этот парк. Это был его громкий проект, парк с деревьями и животными, который будет открыт для широкой публики. Он огромный, почти три километра в поперечнике, он… — Она остановилась. — Думаю, его стоит увидеть.
— Не слышу особого восторга.
— Да нет, это совсем не так. Просто есть обстоятельства, которые меня несколько смущают.
— Правда? И какие же?
Изадора махнула рукой:
— Сами все увидите. Не хочу портить вам впечатление. Слушайте, мне скоро идти на работу. Если хотите, я провожу вас к «червяку» и покажу, в какую сторону ехать.
— Да, я был бы очень признателен. Э… прежде чем мы пойдем, нельзя ли воспользоваться вашей ванной?
— Она там, — ткнула пальцем Изадора.
Пока Габриел умывался, она выбросила тарелки и чашки в утилизатор и надела туфли.
Они отошли на сто метров от ее двери, когда Изадора вспомнила про Мэкки Ножа, остановилась и выругалась.
— Вы не подождете секунду, я кое-что забыла, — сказала женщина, поворачивая обратно.
— Все в порядке, не беспокойтесь. — Габриел поймал ее за локоть. — Я выпустил попугая из душа.
«Червяк» был, по сути, длинным движущимся коридором. Между остановками он растягивался, его скорость возрастала в десять раз, и расстояние между вами и сидящим впереди пассажиром увеличивалось. На станции он сжимался и замедлялся до скорости пешехода. За последние несколько лет Габриел не провел в крупном городе и полусуток, а потому не привык к толпе, и к этой тесноте, и к этой давке, и к этому тасованию человеческой плоти. Он вдруг поймал себя на том, что дышит быстро и неглубоко.
— Спокойно, старина, убавь темп, — пробормотал вслух землянин и сделал вид, что не заметил испуганного выражения на лице соседа.
На платформу Габриел выскочил с долгим вздохом облегчения и тут же обнаружил, что сошел на одну остановку раньше. Не желая снова мучиться клаустрофобией в «червяке», остаток пути он проделал пешком с помощью карты Изадоры.
Парк начинался литым туннелем ярдов тридцать в диаметре. Его дизайн не соответствовал окружающей архитектуре — это явно была намного более поздняя постройка. Вход преграждала полупрозрачная световая завеса. Когда Габриел подошел ближе,
Внутри туннеля царил полумрак — созданный специально, ибо Габриел почувствовал, что его неумолимо тянет к яркому кругу света в противоположном конце. Щурясь, землянин вышел из туннеля, а когда глаза привыкли к освещению, обнаружил, что стоит на краю поля. Заросшее травой высотой по лодыжку, оно тянулось в обе стороны от входа и исчезало за перелеском из можжевельника и сосны, преграждающим дорогу. До Габриела долетел их сладкий смолистый запах. С растущим удивлением он обошел чашу и остановился, глядя на широкий желто-зеленый луг, усыпанный радужным великолепием полевых цветов.
На мгновение Габриелу почудилось, что перед ним огромное ровное пространство. Но почти сразу же он понял, что это — иллюзия, созданная освещением и планировкой ландшафта. Землянин вдохнул полной грудью, его ноздри затрепетали от диссонирующего коктейля запахов, который сказал ему: «парк». Запахов живых растений — цветов, деревьев, — которые не имели права находиться рядом друг с другом.
Габриел пошел вперед, к холму в отдалении, на котором возвышался непонятный монумент. Высокая трава шелестела у его лодыжек, серебряные пчелы размером с большой палец — красивые подобия настоящей пчелы — жужжали, перелетая с цветка на цветок. На минуту садились и рылись в пыльце, а потом летели дальше. Гарантированное опыление.
Возле холма луг превратился в подстриженную лужайку. Появились скамейки, расположенные в эстетически стратегических точках. Стали попадаться люди, главным образом родители с детьми. Дети носились вокруг с радостной беззаботностью, но взрослые, как заметил Габриел, шли осторожными, вздрагивающими шагами, ставя ноги в ожидании резкой твердости металла или бетона.
Забравшись на холм к монументу, Габриел увидел перед собой куполообразный стеклянный цилиндр вроде короткой перевернутой пробирки метров пять высотой и три диаметром. Она стояла на основании из черного полупрозрачного камня, отполированного до зеркального блеска. Внутри цилиндра качался маятник: большой шар из того же черного камня, подвешенный на тонкой, почти невидимой нити. На матовом прямоугольнике в основании монумента светился ряд быстро меняющихся красных цифр. Через мгновение Габриел понял, что это часы, показывающие дату и время в часах, минутах, секундах, десятых и сотых долях секунды по стандартному исчислению. Часы казались синхронизированными с колебаниями маятника. Бронзовая доска, установленная в траве рядом со всей этой штуковиной, гласила:
АКАШ ЧАНДРА ЛЕВИНСОН, ОСНОВАТЕЛЬ КЬЯРЫ
У монумента работала женщина в ярко-лиловом комбинезоне со значком «Рейнер-парк, техническое обслуживание» на нагрудном кармане. Она сама была огромной, ростом даже повыше Габриела, и широкой, как двухместный спасательный плот. У нее была маленькая коробочка, прикрепленная к стенке стеклянного цилиндра, с которой ее толстые пальцы обращались с почти неприличной деликатностью. Женщина жевала резинку, и ее челюсти медленно и задумчиво двигались из стороны в сторону.