Надежда
Шрифт:
Кольцо его рук не даёт шевельнуться, потом вдруг резко разжимается - и я на дрожащих ногах пытаюсь устоять посередине комнаты. Плохо получается. Сквозь замутнённое сознание просачивается странно знакомое, близкое, давно позабытое, но такое горько родное. Музыка. Откуда-то сверху почти неслышно льётся нежная мелодия. Злая ирония. Это музыка любви и нежности двух сердец друг к другу, доверия и близости душ: всего того, что отсутствовало здесь, в этой клетке.
Меня поднимают, кружат в такт поющему воздуху, и тело совершает заученные движения, пока разум спит.
–
Голос шепчет со всех сторон, увлекает и течёт, и я растворяюсь в нём и тону, и дна этому нет...
Надо мной склоняется недовольное лицо Орзуда. Вурхан чем-то очень рассержен. Он раздаёт кому-то указания и гневно размахивает короткими ручками.
Я плыву в спасительный сон.
Я не могу так жить, но должна... Должна, потому что со мной умрёт Память, наша Пра-Мать.
Эту песню пела мне мать. Врываясь маленьким смерчем в её покои, я кружилась и кружилась, чтобы затем в детском счастливом изнеможении раскинуть руки и упасть прямо в её нежные объятья, прижаться к груди, успокаиваясь под размеренное биение родного сердца. Мама бережно выпутывала веточки из моих растрёпанных и спутавшихся волос, редким гребнем расчёсывала их, улыбаясь радостям и невзгодам, выпавшим сегодня на долю её единственной дочери. Затем, тихо напевая, начинала выплетать косы, укладывая непослушные пряди в замысловатые узоры.
– Мамочка, а почему у девочек из других Домов волосы льются тяжёлой волной серебряного цвета? Косы их так красивы! А меня словно окунули в чан для покраски материи к Великому празднику!
Мама смеётся, изящные пальцы её ловко выбирают из моей гривы золотые нити:
– Память - это не всегда поддёрнутые серебряной пылью воспоминания, это счастливые и дорогие каждой рохо мгновения жизни, которые являются истинной ценностью, искупая все тягостные изломы Дороги Судьбы.
В косы вплетается тёмная змейка.
– Чёрное - это боль, раскаяние. Не познавший их не станет настоящим, достойным Дара Жизни, потому что не будет ценить рохо идущего рядом. Но иногда они подменяются ненавистью и злобой, тяжёлым грузом ложась на плечи.
Лёгкими касаниями освобождает из жаркого плена шею, и её обдувает тёплым маминым дыханием.
– Красные, отливающие рыжими всполохами - воспоминания и мысли, которые подталкивают нас, заставляют выбирать свои тропы на Дороге, освещают, ведут к цели. Но и они могут обмануть, заменив путеводный маяк костром мести. Этот костер погаснет и оставит тебя в темноте ложного Пути. Тогда рохо твоё будет скитаться, испепелённое внутри, по самым тёмным местам Туманных Долин и некому будет его позвать в благословенное спокойствие Материи.
Затем ложится белая полоса.
– Забвение, обратный лик Пра-Матери. Если бы его не было, то и мы не узнали бы силы нашей Богини. Иногда Дары её столь тяжелы, что разум не может позволить бренному телу идти дальше по Дороге. И тогда Милостивая посылает благословение, забирая боль и тяжесть, избавляя от ненужного груза.
Плетёт и плетёт напевая.
– Но только сам идущий выбирает
Умиротворение царит в её светлых покоях, бликами играет на потолке, вплывает в окна ненавязчивым цветочным ароматом. Где-то за окном слышны отдельные звуки, напоминающие о бурлящей жизни. Но здесь - нега и покой.
Пригладила последний непослушный локон. Провела тёплыми руками по лицу, ласково сжала его ладонями и прижалась лбом к моему лбу.
– Радость моя, ты отмечена поцелуем Милостивой. Ты - Дар свыше, ведь таких не рождалось сотни Лун. Значит в тебе живёт особая сила.
Гляжу в небо её глаз и не могу насмотреться.
Она поднимает меня, отряхивает пыльное платье, подвязывает растрепавшиеся ленты. Увлекает за собой к кристальному фонтану, чтобы зачерпнуть ледяной воды и умыть нагулявшееся чадо.
– Посмотри, что ты видишь?
Недоумённо пожимаю худыми плечиками и всматриваюсь в успокаивающуюся зеркальную рябь.
Снова смеётся, обнимает меня. И мы вместе наклоняемся к водному зеркалу.
– Твои глаза. Они не голубые омуты, не серые льдинки, не медовые всполохи, и даже не чёрное спокойствие, как у твоего отца и братьев...
– Жаба подарила им цвет свей шкурки!
– Глупышка. Это цвет нежного молодого листочка - предвестника времени Пробуждения.
И мама поёт.
Поёт о радости, которая посещает каждый Дом вместе с первыми каплями дождя. Поёт о сверкающих дорогах, что соединяют родные сердца. Поёт о шёпоте трав и танце Звёзд.
Мне становится легко-легко, я вглядываюсь в воду, желая увидеть в себе то, о чем мне говорила мама, но в глазах рябит, затягивает в водоворот и несёт, несёт куда-то...
Резко выныриваю из сна. Жадно хватаю сухим ртом воздух.
– Пить.
Тишина.
Еле шевелю треснувшими губами.
– Пить.
Чьи-то руки приподнимают голову и вливают горькую тёплую воду.
Закрываю глаза. Откидываюсь на подушки.
Часть 3. Орзуд
Орзуд сидит рядом и пристально рассматривает меня. Потом переводит взляд на одно из дорогих колец на своём жирном пальце. Задумчиво поворачивая его со стороны в сторону, говорит как бы сам с собой:
– Кто бы мог подумать, что сегодня закончится всё именно так...
Отворачиваюсь от него.
– Что делать, - продолжает он - время неспокойное, тяжёлое. Многие Миры воюют, а другие падальщиками растаскивают лакомые кусочки. Торговцы не рискуют вести Караваны, олумов всё меньше и меньше. Беда-а-аа...
Да, я тебе верю. Ты же сам, как падальщик, хорошо разбираешься в том, что творится вокруг.
– Все благородные вурханы стараются не рисковать. Да и такими олумами не раскидываются. Сам....
Молчит многозначительно.
Такие имена вслух не называют, о таких гостях молчат, оглядываясь на свою тень.
– Ни один из ....э...столь благородных гостей не посещает бедные уделы вурханов. Это честь, честь! Не знаю, не знаю, к добру или к худу одаривает вниманием только тебя, только тебя...