Надежда
Шрифт:
Рая сердилась, тащила меня за руку, а я с трудом переставляла ватные ноги и мысленно искала себе оправдание. Вот и наша хата. Подруга направилась к своему дому, а я осторожно открыла калитку и заглянула во двор. Никого. Слава Богу. Высыпала зерно посреди двора. Цыплята сначала с перепугу прыснули в разные стороны, а потом поспешно принялись клевать вкусную еду. Куры, хотя их никто не звал, вмиг слетелись из всех углов. Бабушка, услышав шум крыльев, вышла на крыльцо, а я прошмыгнула на кухню. Отец с матерью обедали. Бабушка вернулась со двора и как-то очень оcторожно спросила:
— Ты, что ли, курочек решила побаловать зерном?
Родители
— Рая тоже брала. И старушки. Нам же колхоз платит неправильно. Мы хорошо работаем.
— Мимо сельсовета шла? — озабоченно спросил отец.
— Да.
— А если бы остановили? Ты представляешь наше положение? Наверное, подумала: авось да небось?
— Воровство ничем нельзя оправдать. Когда человек привыкает свою вину на другого перекладывать, он превращается в преступника. Не сворачивай с пути истинного. Веди себя, как подобает, своей головой думай, — тихо сказала бабушка.
В голове закрутилась страшная картина: я стою перед толпой селян, а парторг колхоза тычет в меня пальцем и кричит в рупор: «Пионерка, дочь директора школы — воровка! Позор на всю Европу!.. Как мне теперь, несчастной, жить, горе мыкать? Как в глаза людям смотреть?»
Вне себя от ужаса опрометью выбежала из хаты. В висках стучало. Во рту пересохло. Ноги дрожали. Слезы брызгали. Через некоторое время за сарай пришла бабушка и холодно спросила:
— Целый день обещала работать?
— Да, — понуро ответила я.
— Ну, иди, подружки, наверное, заждались, — сказала она спокойно, но опечаленно, и подала сверток с едой.
Я поплелась на ток. То были часы полные страданий, томительного ожидания, мучительного самобичевания.
Вечером за ужином родители разговаривали о завтрашних планах. Бабушка возилась на кухне. Коля читал. Все вели себя так, будто ничего не случилось. А я все переживала: «Произошло ужасное, жуткое! Почему поддалась уговору? Я же была уверена, что никогда в жизни не смогу своровать. Позор! А если в школе узнают? Господи, помоги Рае забыть об этой истории. Разошлись-разъехались наши с ней пути-дорожки. Я больше никогда так не сделаю! Оплошала. Промашка вышла. Безвинно пострадала. «Не лукавь! Сознайся не ради красного словца, а ради крепости духа», — так говорила когда-то бабушка. Виновата!»
Лежа в постели, снова скулила: «Господи, смилостивься, снизойди! Витек, ты тоже меня презираешь? Мне гадко, словно кто-то зазря наотмашь по лицу отхлестал. Страх напрочь одолел. Каюсь, а стыд все равно неотступно следует за мной. Сама не своя. Беда на шее словно камень висит. А еще говорят: «Добро наживать, худо забывать». Видно не про мой случай эта поговорка. Не про воровство она. Время вспять не повернешь, дела плохие из памяти не вымараешь. Я исправлюсь! Витек, ты веришь мне? Правда?»
Долго мучилась, не в силах прогнать тошнотворные мысли. А потом провалилась в сон, будто в глубокую черную яму.
УРОК НА ВСЮ ЖИЗНЬ
Сегодня у бабушки разболелись ноги, и мне пришлось самой провожать корову в стадо и отводить на луг теленка. Я опоздала на работу, и подружки уехали в поле без меня. Напросилась в бригаду к малознакомым девочкам с улицы Барановка. Компания оказалась веселой, бесшабашной. Машина мчалась по ухабам, а девочки орали частушки, бесились и толкали друг друга. Я сначала с беспокойством смотрела на происходящее,
Комбайнер оказался непутевым. Он то лежал под своим «агрегатом» и лясы точил, то ремонтировал свою «развалюху». До обеда мы успели сделать только одну ходку на ток. Не обошлось без приключений. Мы так расшалились на зерне, что я забыла про осторожность. Шофер гнал машину с яростным удовольствием. На поворотах пшеница янтарной волной выплескивалась на дорогу, а девчонки с визгом и хохотом цеплялись за борта. Я плохо знала маршрут. Когда машину на очередном крутом вираже тряхнуло и одновременно занесло, я вдруг почувствовала, что мое тело не просто летит по воздуху, оно уже за бортом! Конечно, я крепко держалась за доски, но болью взвыли вывернутые плечевые суставы, и ноги взлетели выше головы. Девочки успели поймать меня за длинный «хвост» платья. Я сильно ударилась о борт кузова, но даже не вскрикнула. Все произошло в две секунды. Страх и волнение потом навалились, когда я тихо лежала, закопанная по шею в зерне. Девчонки тоже угомонились. Я все же нашла силы поблагодарить их за спасение и закрыла глаза. Слез не стеснялась.
Когда разгрузились на току, я хотела уйти домой, считая день пропащим, но девчонки пообещали сводить меня в старый заброшенный колхозный сад, который находился всего в километре от поля. Упоминание о любимых желтых сливах заставило меня остаться.
Подъехали к комбайну, а Петрин опять «чинится». Сходили в сад, нарвали полные подолы слив. Угостили мужчин. Сидим под деревьями, всласть уплетаем фрукты с хлебом, а комбайнер с любопытством разглядывает нас и развязно так говорит:
— Хороши молодухи!
— Кто вам больше нравится? — вдруг ляпнула я сдуру.
— На мордашку ты, а по фигуре вот та, Ленка. Ядреная она для двенадцати лет. Резвая, бойкая к тому ж.
В первую секунду я растаяла от удовольствия, но уже в следующую почувствовала неловкость, смутилась и молча презрительно обругала себя: «Достоинство нынче у меня не в почете? Это у меня от дефицита ума или воспитанности? Видела бы сейчас меня бабушка! От стыда под землю провалилась бы».
Наконец комбайн пошел по кругу, и мы полезли в машину затыкать соломой дыры разболтанного кузова. Комбайнер высыпал первый бункер зерна в машину и запрыгнул к нам в кузов, будто бы помочь разгребать зерно, а сам начал руки распускать. Девчонки смущенно хихикали и прогоняли его.
Вдруг он схватил меня сзади в охапку как оберемок соломы и, жарко дыша, сильно прижал к себе. Сначала меня оторопь взяла. Я впервые столкнулась с проявлением столь возмутительного хамства. Никогда в голову не приходило, что кто-то может посметь тронуть меня. Пытаясь освободиться, я и так и сяк выкручивалась, потом уперлась острыми локтями в живот обидчика и со всей силы рванулась вперед. Но он не отпускал, а, напротив, скалясь, как бы дружески хлопнул меня ниже спины. Я ошалела от злости, еще раз яростно дернулась и вцепилась ему в запястье зубами. Комбайнер выругался и ослабил руки. Я вырвалась и заорала: «Будь ты неладен, дурак взрослый! Умом повредился, пень трухлявый?! Отчаль от меня подобру-поздорову, пока цел, а то худо будет!» А Петрин совсем обнаглел: непристойно захохотал и опять ко мне тянется, словно не видит моей злой решимости. Я взбеленилась и врезала ему, что было сил, ногою в пах. Комбайнер упал на зерно и, выражаясь трехэтажно, заорал: