Надежда
Шрифт:
Виола протянула мне листок бумаги. На нем красивым почерком было написано: Китай, г. Шанхай, школа № 135, 9 класс. Хуон Сян Тиун.
— Хочешь переписываться с девушкой из Китая? — спросила она.
От радости я не могла вымолвить ни слова. Виола, довольная произведенным эффектом, сказала строго:
— Отнесись ответственно. Ты представитель нашей страны.
— Понимаю, — серьезно ответила я.
Я была горда, что Виола только мне оказала такую честь, хотя моих подруг знала давно. (Потом были годы переписки, изучение письменного китайского языка, радости «заочного»
ВНУК УЧИТЕЛЯ
Я пришла на станцию встретить сестру Люсю. Она должна приехать из города рабочим поездом. Первый путь занимал поезд дальнего следования. Новенький, щеголеватый, с лакированными красными полосками на зеленых боках, он стоял под парами, звонко гудел, оповещая всех о своем первом путешествии, и с искренним яростным желанием рвался в неизведанные, бесконечные дали, сияя улыбками фар-глаз и чистыми стеклами окон. Я поймала себя на мысли, что по-детски отождествляю себя с поездом, и рассмеялась.
На перроне было мало людей, поэтому я сразу заметила семью учителя математики старших классов по кличке «Попитаемость». Так звали его ученики за то, что во время уроков он обычно, в место «попытаемся решить задачу», говорил «попитаемся». (В молодости он жил на Украине, отсюда устойчивый акцент).
Андрей Макарович, так звали старого учителя, был добр. Уроки вел по замусоленной тетрадке доисторических времен, но ученики любили его. А сегодня он стоял на перроне со своей хлопотливой упитанной женой, единственным сыном и внуком. Я знала от родителей, что их пассивный неглупый сын не сделал в городе карьеры, женат на женщине с ребенком и что старики души не чают в этом мальчике.
Я первый раз видела их внука и с любопытством разглядывала. Мне не понравилось его безразличное выражение лица. На суетливое внимание бабушки двенадцатилетний мальчик отвечал молчанием или грубил, пряча глаза. Когда в очередной раз он отвернулся от родственников, я увидела в его глазах досаду, раздражение и злость. Странно, почему он ненавидит стариков и нового отца? Они же к нему так ласковы! Почему они не нашли общего языка? Везде свои загадки. Я тоже не смотрю в глаза своим родителям. Но я не могу относиться к ним со злом: они для меня столько делают! Как можно ненавидеть тех, кто о тебе заботится? Жестокий!
Неожиданно кто-то за моей спиной свистящим шепотом произнес:
— Гаденыш!
Я обернулась. Это сказал Миша, мой знакомый из детдома. Мы отошли за угол вокзала, и я спросила:
— За что ты его так?
— Дядя Антон с двух лет его растил, а теперь он вдруг решил, что в однокомнатной квартире его матери неродному отцу места нет. Представляешь, он говорит ей: «Я вырасту, женюсь. Мы шторкой поделим комнату, и ты будешь нянчить моих детей. А он не нужен нам. Прогони его». Гнида поганая!
— Родные знают? — спросила я Мишу.
— Нет. Киря мне доложился.
Подошел поезд. Старики поставили в вагон корзинки с овощами, на прощание помахали сыну и внуку и пошли домой. Я грустно посмотрела им вслед.
Из соседнего вагона появилась Люся. Я погрузила ее вещи на велосипед.
ДЯДЯ ВЯЧЕСЛАВ
Приехал к нам в гости друг отца из города Ельни. Он невысокого роста, крепкого сложения, улыбчивый. Бывший летчик. Отец с гостем выпивали, вспоминали сражение, на котором познакомились. Вскоре крупное волевое лицо дяди Вячеслава покраснело, губы сделались еще пухлее, а речь развязней. Он попытался ущипнуть мать за бок, а меня шлепнуть пониже спины. Мы увернулись. Мать смутилась и сердито буркнула, что-то вроде того: «Не по душе мне такая фривольность и добродушная бесцеремонность». А я разозлилась на неуважительное отношение к женской половине нашего семейства и не преминула тут же высказаться в его адрес. Трезвому, конечно, не решилась бы замечание делать. Дядя Вячеслав удивленно поднял красивые, с крутым изломом брови и засмеялся:
— Недотрога!
— А вы привыкли к другим? — нагрубила я.
— Зачем ты так? Я с уважением отношусь к гордым. Девушка — это чистый цветок. А мы, мужчины, животные, поедающие эти цветы.
— Почему жизнь так глупо устроена? Мягким, добрым женщинам достаются грубости мужчин, а грубым мужчинам — забота нежных женщин! — возмутилась я.
Гость так расхохотался, что его крупные карие глаза полезли из орбит. Катаясь по дивану, жестикулируя, он никак сквозь смех не мог выразить свою мысль и только икал и вскрикивал:
— Ну, чертенок! Все замечает!
Потом, отдышавшись, добавил уже резко:
— Не люблю умных женщин: трудно им соответствовать. Они не прощают ни одного промаха, не дают всласть пожить. А жизнь хороша именно, слабостями. Вот моя Аннушка умная была, а какая в ней радость? А вторая жена — красавица, но дурочка. В рот мне глядит, восторгается и все прощает.
— А дети есть у первой жены? — настороженно спросила я.
— Два сына. В школе хорошо учатся.
— Ну, уж в этом наверняка не ваша заслуга, — съязвила я.
— Нельзя быть такой злой, — мягко осадил меня гость.
— Ненавижу таких, как вы. Наверное, сыновья тоже вас не любят за то, что детство им испортили.
— Мне теперь из-за них на ушах стоять? Подрастут, — поймут меня, — сухо, по-военному отчеканил дядя Вячеслав.
— А пока растут, пусть страдают? — буквально закипая, с дрожью в голосе спросила я.
— Я своего отца почти не видели все же человеком вырос, — возразил гость, нахмурившись.
— Он вас тоже бросил?
— Нет. На заработки надолго уезжал.
— Жаль, что вы не понимаете разницы. Он с вами был. И это самое главное.
— Запомни: если не можешь изменить обстоятельства, измени отношение к ним. Не лезь в философию, — жить легче будет, — с притворной лаской посоветовал гость.
— Кому? Детям?! — сжав кулаки, насупилась я.
— Отстань. В твои годы я не имел обыкновения грубить. У тебя предвзятое мнение о жизни. Подрастешь — поймешь, что мужчина создан природой быть самцом, — со слегка натянутой улыбкой преподносил мне гость прописные истины своего видения жизни.