Надежда
Шрифт:
Виола тихо запела:
Выхожу один я на дорогу.
Сквозь туман кремнистый путь блестит...
Господи, какие слова! Невозможно сказать лучше. Сердце как тревожат!
Громкий голос матери разрезал тишину:
— Живо домой!
Я, привыкшая к мгновенному выполнению приказов, на этот раз не смогла сразу отключиться. Виола мягко подтолкнула меня в плечо:
— Иди. Тебя зовут.
Я медленно поднялась и каким-то неуверенным шагом направилась в сторону дома. Крик опять пронзил ночь.
— Иду, иду, — досадливо отозвалась я, стараясь сохранить в душе ощущение божественного.
Состояние отторжения от мелочей жизни все еще держало меня в своих объятиях. Я летала, я пребывала в другой,
Молча зашла в хату, молча легла. Вместе с музыкой ко мне прилетел сон, такой же таинственный, необыкновенный, возвышенный и очень нежный.
Среди ежедневных будней этот вечер был праздником души, праздником познания глубины моих и чужих чувств. Засыпая, я с теплотой вспоминала Виолу, и прежнее непонимание, недовольство ею казалось теперь примитивным, мелочным, глупым.
ЗАГАДОЧНЫЙ ЖУРНАЛ
Люди у магазина тихо переговариваются между собой. Подошел дед Никита с Нижней улицы, занял очередь и сел в сторонке на кирпичи, подложив под себя сумку. Ему лет восемьдесят. Волосы белым пухом взлетают от ветра. Линялая латанная длинная рубаха подвязана пестрым пояском от женского халата. К нему подсел сосед Митрич — моложавый, краснолицый старик с веселыми глазами:
— У тебя, браток, носок ботинка рот открыл. В футбол играл? — спросил дед Митрич дедушку Никиту, щуря узкие веселые глаза.
— А то ж нет? Пока притопал сюда, все колдобины да камни на дороге пересчитал. Хорошо хоть не ползком передвигаюсь, — усмехнулся старик.
— Да ты на трех ногах, небось, еще до станции добираешься?
— Нет. Стара челночит. У нее нет пудовых гирь в ногах.
— Предложи тебе скинуть годков тридцать, так согласился бы, а?
— Мы все желаниями богаты, — улыбнулся дед Никита пустым ртом.
Веселые морщинки побежали по его худому загорелому лицу. На миг оно стало моложе. Вислые усы взъерошились, поплыли кверху и тут же опустились, придав деду унылый, усталый вид. Он прикрыл глаза и задумался. Митричу скучно одному, и он опять пристает к деду Никите:
— Заходь ко мне ввечеру, есть у меня.
— Чего есть? — не понял старик.
— После гостей кое-что в заначке схоронил от Нюськи. Приложимся?
— А какой нынче праздник?
— Просто выпить хочется.
— Пить хорошо, так же как и не пить, — изрек дед Никита и опять задремал.
Тут Митрич приглядел на пеньке справа от керосиновой лавки Ивана Ивановича с папироской, оживился и полный новых надежд направился осуществлять задуманный план. Женщины говорили о сиротской зиме, лысых озимых, о поздней Пасхе и прочих хозяйских заботах. Подбежал со слезами к бабушке Владимировне белоголовый внучок Петька. Он бормотал что-то непонятное. Я только и услышала:
— Не подумал...
Бабушка выслушала его и мягко сказала:
— Думать не будешь, все позабудешь, даже то, что знал. Ты все видишь, да мало понимаешь. Гляди, в другой раз не попадись, иначе отец лозиной обучит. Не нарывайся. Не лезь к большим мальчикам.
Какая-то женщина тяжко вздыхает:
— Муж хоть слабый да кривой был, а все равно подпорка в жизни...
Мне скучно. Вспомнилась очередь в кассу пединститута, где мать получала деньги за лекции. Стоявшая перед ней женщина поставила впереди себя подругу. К ней подошел интеллигентного вида старичок и спокойно спросил:
— Гражданочка, зачем вы наказываете всех людей в очереди? Одного человека кассир обслуживает три минуты. Значит, каждого из нас, стоящих после вашей знакомой, вы заставляете стоять дольше. Я посчитал, нас — двадцать три человека. Если ваша знакомая очень торопится, так поставьте ее на свое место, а сами идите в конец очереди. Так будет честней. Быть добренькой за счет других — непорядочно.
Женщина смутилась и вообще ушла из зала. Никто больше не нарушал порядка. А вот на рынке в тот же день грустная история произошла. Очередь за арбузами протянулась через всю базарную площадь. Толпа колыхалась серыми неприветливыми волнами. Впереди меня стояла маленькая старушка. О таких говорят: божий одуванчик. Крупные арбузы заканчивались, и люди заволновались. В толпе возникло смятение. Началась давка. Тут позади себя я услышала громкий шепот: «Нажимай сильней, выдавливай слабаков!»
— Девочка, становись впереди меня. Вместе мы выдержим натиск.
— Нет, — ответила я нервно, — не могу больше находиться в такой обстановке. Не хлеб. Обойдусь. Хотела родителей и брата порадовать. Если сможете, бабушке помогите....
Продавщица отсчитала двадцать человек и прокричала:
— Запомнила последнего!
Люди потоптались и стали сердито расходиться. А я пошла к Виоле.
Сегодня она с таинственным видом вынесла журнал и приказала малышам «сгинуть». Остались я, Валя и Зоя. Убедившись, что мы одни, Виола сняла газетную обертку. На обложке — нагая, эффектная девушка, из-за плеча которой выглядывал некрасивый мужчина с волосатыми обезьяньими руками. Зоя замерла, завороженная. На меня яркая картинка не произвела такого впечатления. Я была смущена ее непривычной откровенностью. Но, когда пригляделась к мелким картинкам по периметру обложки, меня будто по голове стукнули чем-то тяжелым, но мягким. Я растерянно рассматривала раздетые пары, пытаясь вникнуть в их позы, осмыслить назначение странных упражнений. Но удивили меня не сами картинки, а то, что мне они знакомы. С одиннадцати лет по ночам меня преследовали странные сны. Мне было приятно их видеть, но я чувствовала, что есть в них что-то не совсем правильное, запретное. Но что именно нехорошее, не понимала. Сны были нечеткие. Когда я пыталась их разглядеть, они расплывались или совсем исчезали. Поначалу это меня раздражало. Но так как в осознанные картины восприятие не складывалось, сны перестали меня интересовать. Они не закреплялись в памяти, и, просыпаясь, я толком уже не могла припомнить видений ночи. Позже сны прекратились, и я забыла о них. А теперь на картинках журнала я четко и ясно увидела то же самое и даже на мгновение почувствовала те же приятные ощущения внутри себя. Я испуганно взглянула на подруг и ушла домой. Я была потрясена неожиданным непонятным открытием, и в то же время во мне осталось неосознанное, брезгливое ощущение, будто в руках я держала что-то гадкое.
Вечером Виола сама подошла ко мне.
— Ты не рассказала родителям о журнале? — обеспокоенно спросила она.
— Нет, конечно.
— А что тебя так испугало?
Я объяснила. Виола загадочно улыбнулась:
— Ты, наверное, будешь темпераментной.
— Я и сейчас шустрая. Характер у меня заводной.
— Я о другом, — засмеялась она. — Видно, твои дальние предки жили на Востоке. Скорей всего в прошлой жизни ты была наложницей. По ночам, во сне, ты получала импульсы предков. В мозгу человека откладывается все, накопленное веками. Иногда дремучие джунгли наследственной памяти просыпаются, выдавая неожиданную шокирующую информацию.
Я ничего не поняла из слов подруги, но обрадовалась. Раз Виола спокойно рассуждает, значит мои сны не психическое отклонение, а нормальные проявления развивающегося организма. И все же я недоумевала: «При чем здесь мои далекие предки? Разве они могут влиять на мое настоящее? От меня зависит моя судьба, а не от того, кем была моя прапрабабушка!» «Вообще-то, если это правда, неплохо было бы иметь в роду гения. Может, от него в моей голове добавилось бы ума. Не помешало бы! — мысленно проехалась я в свой адрес. — А то выдумала какую-то наложницу шаха! Сто лет она мне без надобности!»