Начать сначала
Шрифт:
— Дина Барнет дала мне телефон Кристофера, — мягко сказал Роберт. — Может быть, будет лучше, если я позвоню отсюда?
— Делай что хочешь. — Она понесла стаканы на кухню. Роберт взял телефон и набрал номер. Джейн вернулась за бутылками.
— Слушаю… — Это был Кристофер.
— Кристофер, говорит Роберт Морроу. Помните — я приезжал в Брукфорд?..
— Повидать Эмму. Да, конечно, помню. Рад вас слышать! Как вы меня нашли?
— Дина Барнет дала мне ваш телефон. Она же рассказала мне и про «Стеклянную дверь». Примите мои поздравления.
— Приберегите их
— Во всяком случае, это шаг вперед. Послушайте, я интересуюсь Эммой.
В голосе Кристофера появилась настороженность: — Да?
Джейн вернулась из кухни и теперь стояла у окна, скрестив на груди руки и глядя на улицу.
— Где она?
— В Брукфорде.
— В той квартире? С вашим другом?
— С моим другом? А, с Джонни Ригтером? Нет, он уехал. Однажды явился на репетицию пьяным, и режиссер его выгнал. Эмма одна.
Тщательно контролируя себя, Роберт ровным голосом спросил:
— Вы не подумали о том, чтобы позвонить Маркусу Бернстайну или мне и уведомить нас об этом?
— Я хотел, но Эмма взяла с меня обещание не делать этого. Так что, понимаете, я не мог. — Пока Роберт, в наступившей паузе, думал, можно ли принять это за извинение, Кристофер заговорил снова, и уже не столь уверенным голосом: — Впрочем, должен сказать вам, кое-что я сделал. Я чувствовал себя порядочным негодяем, оставив ее там одну… и я написал Бену.
— Написали — кому?
— Ее отцу.
— Но что он может сделать? Он в Америке, а в данный момент — в Мексике.
— Я не знал, что он в Мексике, но я послал письмо через Бернстайна, написал на конверте «пожалуйста, перешлите». Я понимал, что кто-то должен знать, что произошло.
— А Эмма? Она по-прежнему работает в театре?
— Работала, когда я уезжал. Понимаете, ей не было никакого смысла ехать со мной в Лондон. Я репетирую с раннего утра до поздней ночи, мы бы и не видели друг друга. Кроме того, если через неделю «Стеклянная дверь» сойдет с репертуара, я снова вернусь в Брукфорд. Томми Чилдерс очень хорошо ко мне относится, он меня приглашал. Поэтому мы с Эммой вместе решили, что ей лучше остаться там.
— А если «Стеклянная дверь» продержится два года?
— Не знаю, что тогда произойдет. Но сейчас, буду с вами откровенен, все довольно неопределенно. Дом, в котором я живу сейчас… он принадлежит моей матери. Я живу с матерью. Как видите, при теперешнем положении вещей все довольно запутано.
— Да, — сказал Роберт. — Да, понимаю… Как вы говорите, все довольно запутано.
Роберт положил трубку. Джейн, все так же глядя в окно, спросила:
— Что запутано?
— Он живет у Эстер, у своей матери. Дочь Литтона она на порог не пустит. Старая идиотка! А пьянчужку, что жил в квартире в Брукфорде, уволили из театра, теперь Эмма осталась там одна. Чтобы успокоить свою совесть, Кристофер написал обо всем Бену Литтону. Я бы привязал всех троих к большому жернову и бросил в бездонное озеро.
— Я знала, что это произойдет, — сказала Джейн. Она повернулась к нему. Руки ее были все так же твердо сложены на груди, и он увидел, что она не только злится,
Он хотел бы сказать: это не конец, но не мог.
— Должна признать, Роберт, все это время ты держал свое обещание — ты ни разу не помянул Эмму. Но она никогда не выходила у тебя из головы.
Теперь, когда это было произнесено вслух, открыто, он вдруг понял, что так оно и было на самом деле.
— Только потому, что, по странному стечению обстоятельств, я оказался вовлеченным во всю эту историю, — обреченно сказал он.
— Ты не вовлечен, а увлечен. Ею. И потому, что ты этого хочешь. Это нехорошо, Роберт. Во всяком случае, для меня. Второе место меня не устраивает. Надеюсь, я говорю ясно. Что касается меня, то мне нужно либо все, либо ничего. Я не могу еще раз пройти через…
Он понял. Но смог только сказать, что очень огорчен.
— Мне кажется… по-моему, тебе лучше уйти.
Руки ее по-прежнему были скрещены на груди. Он не мог поцеловать ее, попрощаться с ней. Беззаботно бросить ей: «Это было чудесно!» — в лучших традициях салонных комедий. Но и не мог простить, что она старалась удержать его вдали от Эммы.
— Я ухожу, — сказал он.
— Да, уходи. — Но когда он уже стал спускаться по лестнице, она вдруг вспомнила: — Ты оставил вино!
— Забудь об этом, — сказал Роберт.
10
Песня кончилась. Огни лампы притушены. Чармиан в роли Оберона начинает свой последний монолог. С магнитофонной ленты звучит музыка Мендельсона — жалкие размеры Брукфордского театра не позволили поместить оркестр — музыка льется через затемненный зрительный зал, пробуждая в Эмме, которая сидит в суфлерской будке, воспоминания о волшебной летней ночи.
Каждый эльф и крошка-фея.Легче птичек всюду рея… [12]12
Здесь и далее цитируется комедия В. Шекспира «Сон в летнюю ночь». Акт V, сцена 2. (Пер. Т. Щепкиной-Куперник.)
«Сон в летнюю ночь» шел уже целую неделю. «Маргаритки на лужайке» потерпели полный финансовый крах, пришлось срочно ставить Шекспира, что, хотя и ложилось на всех двойной нагрузкой, обеспечивало грант Совета по искусствам и полный зрительный зал, который в основном заполняли школьники и студенты.
Эмма больше не работала на помрежа Коллинза. У него появилась новая девица, только что окончившая драматическую школу, — влюбленная в театр, крепкая и, по-видимому, невосприимчивая к хамству Коллинза. Сейчас она была на сцене — эльф в серой бархатной тунике, с серебряными, словно тончайшая паутина, крылышками — грандиозная постановка «Сна» потребовала участия не только всех актеров труппы, но и всех служащих театра.