Начать сначала
Шрифт:
— Могу приготовить тебе взбитую яичницу, если хочешь. И большой стакан виски со льдом.
— Не откажусь…
Они тихонько рассмеялись. Ночной смех, подумал Роберт, приглушенный смех в подушки. Он обвил левой рукой ее шею, запустил пальцы в ее волосы, наклонился и поцеловал в губы. Ее мягкие, свежие, прохладные губы раскрылись, и он бросил сигарету и крепко прижал ее к себе. Потом, оторвавшись от ее губ, спросил:
— Чего мы ждем, Джейн?
— Одно препятствие есть.
Он улыбнулся.
— Какое же?
— Я. Я не хочу начинать то, что чуть раньше или чуть позже, но кончится. Не хочу
— Я не причиню тебе страданий, — сказал он и поцеловал темное пятнышко под ее губой. Он был уверен, что никогда не причинит ей горя.
— И прошу тебя — забудем о Литтонах, — сказала она.
Он поцеловал ее в глаза и в кончик носа.
— Обещаю. Больше никаких Литтонов, — сказал он и выпустил ее из объятий. Они вышли из машины и, улыбнувшись друг другу, бесшумно закрыли дверцы. Джейн отыскала ключ, Роберт взял его и открыл дверь, они вошли, Джейн включила свет и стала подниматься по лестнице. Роберт тихо притворил парадную дверь и пошел следом за ней.
9
Жить летом в Милтон-Гарденс было одно наслаждение. В конце жаркого, душного июньского дня, полного сумятицы сделанных и несделанных дел, и после поездки по загазованной Кенсингтон-Хай-стрит пройти в парадную дверь старого дома и захлопнуть ее за собой — это была чисто физическая радость. Дом всегда был полон прохлады. В нем витал запах цветов и навощенных полов, а каштаны за окнами в июне одевались в такую густую листву, прочерченную бело-розовыми свечами, что закрывали соседние дома и приглушали уличное движение, и только изредка пролетавший в небе самолет мог нарушить вечерний покой.
Сегодняшний день служил классическим примером. Ночью где-то вдали прогрохатывал гром и температура ползла вверх по мере того, как надвигались тучи. Город изнемогал от жары под этим апокалиптическим небом. Аллеи парков к июню покрылись толстым слоем пыли, затоптанная трава побурела, воздух был не свежее воды в ванне, после того как в ней помылись. Но здесь, дома, у Хелен на лужайке работали разбрызгиватели, и свежий влажный воздух лился через открытую дверь в коридор и приветствовал Роберта сразу у входа.
Роберт положил шляпу на кресло, взял свою почту и окликнул Хелен.
На кухне ее не было. Роберт прошел через холл, спустился по ступенькам на газон — она была там, с чашкой чая на подносе, с книгой — она лежала нераскрытой — и корзинкой для рукоделия. На Хелен было открытое платье и сандалии на веревочной подошве; от солнца у нее на носу выступили крупные веснушки, как будто на нее брызнули краской. Сняв пиджак, он пошел к ней по траве.
— Застал меня за ничегонеделанием, — сказала Хелен.
— И это приятное зрелище. — Роберт повесил пиджак на спинку кованого железного стула и плюхнулся на него. — Ну и денек! В чайнике что-нибудь осталось?
— Нет, но сейчас я тебе приготовлю.
— Я могу и сам сходить, — без особого энтузиазма отозвался Роберт.
На это гипотетическое предложение ответа он не получил. Хелен молча встала, взяла чайник и ушла в дом. На столике стояла тарелка с печеньем, он взял одно и начал есть, другой рукой ослабляя узел галстука.
Газон под искусственными дождиками лежал зеленый и густой.
Прошло уже полтора месяца с тех пор, как он в поисках Эммы Литтон посетил Брукфорд, а от нее не было ни слова. Поговорив с Маркусом и Хелен, он написал Бену о том, что Эмма в Брукфорде, с Кристофером Феррисом, которого повстречала в Париже. Что она работает в местном театре. Что она здорова. И все, больше он ничего не написал. К удивлению Роберта, Бен поблагодарил его за письмо, правда, не непосредственно его, а в приписке к письму Маркусу. Письмо было чисто деловое, отпечатанное на машинке на красивом бланке Мемориального музея изящных искусств имени Райана. Ретроспективная выставка Бена Литтона закончилась. Она имела громкий успех. Теперь в музее новая экспозиция — посмертная выставка рисунков пуэрториканского гениального художника, который ужасно бедствовал и недавно умер на чердаке в Гринвич-Вилледже. Они с Мелиссой воспользовались предлогом и съездили в Мексику. Он намеревается снова взяться за работу. Когда возвратится в Лондон, не знает. «Остаюсь преданным тебе Беном». А ниже, под подписью, неразборчивым почерком самого Бена было приписано:
«Получил письмо от Р.Морроу. Пожалуйста, поблагодари его от меня. Эмма всегда очень нежно относилась к Кристоферу. Надеюсь лишь, что он наконец научился хорошим манерам».
Маркус показал эту приписку Роберту.
— Не знаю, чего ты ожидал, — сухо сказал он, — но вот что получил.
Итак, история закончилась. Впервые Роберт полностью согласился со своей сестрой Хелен. Литтоны блистательны, непредсказуемы и обаятельны. Но отказываются следовать установленным нормам поведения и никогда не переменятся. Невозможные люди.
К своему удивлению, он легко забыл Эмму. Без всякого сожаления убрал ее из своей памяти, как убирают какой-нибудь сундук со старьем, задвигая его в темный угол на пыльном чердаке. И жизнь почти сразу же заполнила оставшуюся после ее ухода пустоту какими-то более стоящими делами.
В галерее редко выдавалась свободная минута. Весь день шел нескончаемый поток перспективных клиентов, иностранцев, жаждущих славы молодых художников с папками, набитыми умопомрачительными картинами. Не устроит ли Бернстайн их выставку? Не поддержит ли он новый талант? Ответ у Роберта был неизменным: «нет», но Маркус был добрый человек, и по твердо установленному правилу ни один молодой гений не возвращался в Глазго, или в Бристоль, или в Ньюкасл, или куда там еще без сытного обеда и денег на обратную дорогу в кармане заляпанных краской джинсов.
Роберт работал с удовольствием и неослабевающей энергией. Он просто не мог ничего не делать и все свое свободное время заполнял какими-то поездками, походами и развлечениями, в которых почти всегда принимала участие и Джейн Маршалл. То, что их рабочие часы не всегда совпадали, нисколько Роберту не мешало. Иногда он, возвращаясь из галереи, заезжал к Джейн, чтобы выпить чего-нибудь прохладительного, и заставал ее за работой — она, в фартуке, обшивала шнуром гардины или вычерчивала фестоны ламбрекена на миллиметровой бумаге. Иногда ее не было в городе, и тогда он заполнял вечер физическим трудом — копался в саду или стриг газон.