Наблюдатель
Шрифт:
Но куда более примечательным оказался ряд стеллажей у другой стены. На них штабелями лежали бомбы и ракеты нереально больших размеров – сверкая бочкообразными корпусами и всей своей формой доказывая собственную ядерную сущность. Завершался этот парад несколькими чудовищными «Кузьками» – пятидесятимегатонными водородными бомбами, о которых я узнал из школьных учебников. Когда одну такую штуку взорвали на Новой Земле, шум поднялся на весь мир…
– Как эти… как они сюда попали? И зачем? Можно ли их вытащить обратно? – изумлялся я.
Вероника рассмеялась.
– A никто их и не хотел вытаскивать. Это помещение специально было построено над лабораторией – на случай успеха экспериментов. Здесь есть грузовая
– Угу. То есть изначальной целью экспериментов была доставка военных грузов непонятно куда?
– Понимаешь, у Брюсова имелись догадки, вернее даже довольно четкие предположения о том, куда именно начнет перебрасывать предметы сфера. Или сферы – всегда же можно сделать побольше, чтобы в нее что угодно поместилось. Но он ими со мной не делился. Сейчас… – она дошла до небольшой панели на стене и ввела очередной код. Что-то лязгнуло. – Я активировала подъемник. Надеюсь, успеем.
– Скажи, долго ты будешь от меня что-то скрывать? Мне надоело играть с завязанными глазами…
Девушка не ответила. На стене я заметил надпись: «Стирание личной истории – 60 %».
Четвертый уровень
Архат
1
Сине-черный квадрат на бетонном полу вдруг сдвинулся вбок, и на его место поднялась рифленая ржавая платформа. На станции, как я вспомнил, нам попадалось несколько таких конструкций – мы приняли их за люки канализационной системы. Поручней у подъемника не было, пришлось встать ближе к центру плиты и постараться как следует упереться ногами. Впрочем, это оказалось совершенно лишним – подъемник работал чрезвычайно медленно, со скоростью едва ли не в несколько дециметров в минуту. Когда он проделал чуть больше половины пути, мы с Вероникой спрыгнули почти с двухметровой высоты и кинулись вперед по узкому коридору.
– Вероника, но если здесь есть маленькие подъемники для людей, то должен же быть и большой для техники, разве нет? – сказал я по пути.
– Есть, конечно, он ближе к центру станции расположен. Дело в том, что эти устройства предназначены для тайного проникновения на объект – для обычных процедур существует тот самый шлюз, до которого мы не добрались. Скорей же, не отставай!
Мы, наконец, достигли «Зоны испытаний». Гигантские зеркала стояли параллельно друг другу – это первое, что бросилось в глаза, а в самой смотровой было не протолкнуться – похоже, здесь собрался весь персонал станции. Толпа из одинаково одетых в серые комбинезоны людей галдела и источала жуткое волнение.
– Стоп! Приказ командования! Остановите испытания! – Вероника гаркнула таким голосом, что у меня заложило уши. Все синхронно обернулись.
– Простите, с кем имею честь? – к нам обратился худощавый высокий старик. Его огромная седая шевелюра возвышалась над черепом, словно корона, а узкие щелочки глаз буравили всех взглядом, ясным и опытным. В этом мужчине было что-то восточное, умудренное опытом, и сразу стало ясно – он тут главный.
– Вероника Сталь, особый отдел! Профессор Кантимиров, я полагаю? Немедленно остановите испытания!
– Дорогая Вероника, при всем желании я не могу этого сделать. Таймер обратного отсчета уже включен, и не в моих силах заблокировать ускоритель. Вероятно, надо установить реле быстрого сброса, почему мне не пришло в голову раньше…
– Все уходите отсюда! – я попробовал закричать, но, от волнения, сорвался на какой-то противный визг. – У нас есть сведения о том, что произойдет чрезвычайная ситуация! Сколько времени осталось до старта, почему нет звукового отсчета?
– Звуковой отсчет… тоже хорошая идея. До запуска осталось тридцать секунд, нет двадцать девять…
Толпа забурлила, мне показалось, что нас сейчас сомнут. Но нет, работники станции моментально взяли себя в руки и быстро пошли на выход двумя шеренгами, которые организовал Кантимиров. Сам он, судя по всему, собирался покинуть смотровую последним. Лазаревский – мелькнуло у меня в голове. Надо ли сейчас нарушить установленный порядок и постараться выхватить его из толпы? Или пусть все развивается так, как идет – у Кантимирова, похоже, железные нервы и хватка, несмотря на довольно путаное изложение своих мыслей при разговоре. Признаться, терпения мне всегда не хватало, даже когда надо было подождать с полминуты. Протерпел я секунд пятнадцать – за это время половина людей вышла из зала, и мы с Вероникой тоже встали в середину ближней шеренги.
– Доктор Лазаревский! Выбросите все металлические предметы, что у вас с собой, снимите ремень! – второй крик получился у меня куда лучше. И это была ошибка.
Самое неприятное в жизни – осознание и признание своих неудач, неверных решений. Миг прошел, и ты понимаешь, что был не прав, но изменить уже ничего не получится. И остается лишь факт плюс последствия. Которые как по команде встают в ленту домино и грозятся упасть от первого шороха.
В толпе я Лазаревского не заметил, но на мой окрик из начала колонны выступил здоровый крепкий субъект. Он не сильно походил на того Ларазевского, который отправил меня в необычное путешествие, но габаритами был с ним явно сравним. Сразу же на психолога налетел человек из левого ряда – проход к выходу заметно сужался, и Лазаревский невольно занял его часть. Вероятно, этот второй персонаж как-то неудачно поставил ногу, но тут же из-за его спины кубарем покатился еще один маленький и круглый дядя. Он летел так, словно получил профессиональную борцовскую подножку. Кантимиров бросился к началу колонны, однако оказалось поздно – организованная шеренга превратилась в толпу.
И тут зал словно объяло голубым пламенем. Термин «свечение» из дневника не описывал и десятой доли того, что нам предстояло увидеть – это было… ну, как северное сияние в квартире. Немыслимый, всепроникающий и всепоглощающий свет заполнил все поле зрения, и тут же он взорвался невероятно громким хлопком. Далее происходящее напомнило рапид – замедленную съемку из какого-нибудь фильма Джона Ву. Вот окна покрываются тысячью трещин. Вот миллион осколков разлетается в стороны. Вот кристаллы словно застывают в воздухе – и сквозь них как будто проступают какие-то витиеватые письмена. Вот человек пролетает через пустую уже раму. И вот он исчезает в полыхающей поверхности зеркала, которая вибрирует и гудит, словно растревоженный улей. Последнее, что я запомнил, – круги на этой поверхности как от камня, брошенного в воду.
«Очень странно, ведь зеркало установлено вертикально», – а дальше мир схлопнулся, будто картинка на экране при выключении старого лампового телевизора.
2
«Банан толстый, а кожура еще толще».
«Банан толстый, а кожура еще толще».
«Банан толстый, а кожура еще толще».
Эта фраза не выходила у меня из головы, она крутилась и жужжала, словно назойливый комар летним утром. Где я ее мог слышать? Постепенно сознание прояснялось, но вместе с ним приходило и уже привычное острое чувство дежавю. Судя по всему, мы не смогли предотвратить гибель человека. И как будет развиваться ситуация дальше – строго по описанному в дневнике сценарию? Ведь менять прошлое – дело такое, немыслимое с точки зрения современной физики. Кстати, я же не спросил у Вероники, когда мы спускались на подъемнике: есть ли аналогичный путь обратно? Только не хватало здесь застрять и воочию увидеть ту самую раздачу или катаклизм, погубивший весь персонал станции.