На живца
Шрифт:
Хоук и Кэти вернулись, когда я приканчивал четвертую бутылочку эля.
Хоук сразу откупорил бутылку шампанского и налил по бокалу для себя и для Кэти.
– Как поживает малышка Сюзан?
– спросил он, садясь на диван, Кэти села рядом, не проронив ни слова.
– Прекрасно. Передавала тебе привет.
– Диксон согласился?
– Да. Кажется, я дал ему новую цель в жизни. Ему есть над чем поразмыслить.
– Это лучше, чем смотреть дневные программы по ящику, - заметил Хоук.
– Вчера что-нибудь заметили или сегодня?
Он покачал головой.
–
– Купили билеты у спекулянтов?
Хоук улыбнулся.
– Пришлось. Хотя я терпеть этого не могу. Но это твои деньги. Будь моя воля, я бы повышвыривал их всех к черту. Ненавижу спекулянтов.
– Ну да! Как служба безопасности?
Хоук пожал плечами:
– Их много, но ты ведь сам понимаешь. Нельзя ни разу не ошибиться, пропуская через себя по семьдесят-восемьдесят тысяч человек ежедневно три раза на дню. Их довольно много, но, вознамерившись выкинуть какую-нибудь штуку, я бы без труда провернул бы задуманное. Не напрягаясь.
– И унес бы ноги?
– Конечно. Причем, без особых усилий. Это огромный город. Тысячи людей.
– Ну что ж. Завтра посмотрим, у меня есть билеты, и нам не придется общаться со спекулянтами.
– Годится, - обрадовался Хоук.
– Ненавижу коррупцию, в каких бы видах она ни проявлялась. А ты, Хоук?
– А я борюсь с ней всю жизнь, босс.
– Хоук отпил еще немного шампанского. Как только опустевший стакан коснулся стола, Кэти тут же наполнила его. Она сидела так близко, что ее бедро касалось ноги Хоука, и неотрывно наблюдала за ним.
Я выпил еще пива.
– Тебе нравятся соревнования, Кэт?
Она кивнула, даже не взглянув в мою сторону.
Хоук ухмыльнулся.
– Она тебя не любит, - пояснил он.
– Говорит, ты не настоящий мужчина. Мол, ты слабый, слишком мягкий и нам следует бросить тебя. Кажется, она считает тебя дегенератом.
– Везет мне с девками, - бросил я.
Кэти покраснела, но ничего не сказала. Только посмотрела на Хоука.
– Я пояснил, что она слишком тороплива в своих суждениях.
– И она тебе поверила?
– Нет.
– Ты, кроме выпивки, купил что-нибудь к ужину?
– Нет, приятель. Помнится, ты говорил мне про какой-то ресторанчик под названием "Бакко". По-моему, ты не прочь вывести нас с Кэти в люди и доказать ей, что ты не дегенерат. Угости ее хорошим ужином, да и меня заодно.
– О'кей, - согласился я.
– Только приму душ.
– Посмотри-ка, Кэт, - заметил Хоук.
– Он у нас чистюля.
"Бакко" располагался на втором этаже старинного монреальского здания недалеко от Виктория-сквер. Кухня считалась французской, и здесь подавали лучшие во всей Канаде паштеты, из тех, что я пробовал. Кроме того, "Бакко" славился прекрасным французским хлебом и, конечно же, элем "Лабатт-50". Хоук и я прекрасно провели время. Мне подумалось, что для Кэти такого понятия не существует. И не существовало. Когда мы ужинали, она была вялой и вежливо тихой. Она купила простые брюки с жилетом и длинным жакетом, ее прямые волосы были аккуратно причесаны, и "на хорошо
Старый Монреаль как бы встряхнулся и ожил с Олимпиадой. На площади на открытом воздухе шли концерты. Молодежь пила пиво и вино, курила и наслаждалась рок-музыкой.
Мы уселись во взятую напрокат машину и отправились в наше временное жилище. Хоук и Кэт поднялись в комнату, которая стала их общей спальней. Я посидел еще немного внизу, допил пиво и посмотрел вечерние соревнования по борьбе и тяжелой атлетике. В чужом доме, в одиночестве, перед стареньким телевизором с нелепым экраном.
В девять я отправился спать. Один. Я не выспался предыдущей ночью и чувствовал усталость. Ведь я уже человек средних лет. Не мальчик. Я чувствовал, как я одинок. И свое одиночество я ощущал до девяти пятнадцати.
Глава 26
На олимпийский стадион мы поехали на метро. Раньше об этом виде транспорта я думал много хуже. Если то, чем я иногда пользовался в Бостоне, и называлось метро, то в Монреале это было совсем другое. Станции сияли безупречной чистотой, в поездах было тихо, сервис - выше всяких похвал. Хоук и я образовали некое пространство, куда с трудом проскользнула Кэти. Людей набилось множество. Мы пересели на Берри-Монтини и вышли у Вийо.
Будучи умудренным жизненным опытом, хладнокровным, ничему не удивляющимся, вполне сформировавшимся человеком, я не был поражен огромным комплексом, выросшим вокруг Олимпийского стадиона. Так же, как не был поражен настоящими, разворачивающимися вокруг меня действиями реальной Олимпиады. Чувство волнения, которое росло внутри меня, я скорее отнес бы к чувству охотника, приближающегося к добыче. Прямо перед нами раскинулись павильоны с едой и разнообразными товарами. За ними располагался спортивный центр "Мезонев", по правую руку - арена имени Мориса Ричарда, слева велодром, а еще дальше вырисовывался, наподобие Колизея, серый, не вполне законченный монументальный стадион. От него исходило настроение всеобщей бодрости. Мы начали подниматься к стадиону по широкой извивающейся дороге. Я втянул живот.
– Кэти как-то заметила, что Закари просто костолом, - сказал Хоук.
– Он что, такой здоровый?
Хоук обратился к Кэти с моим же вопросом.
– Очень крупный, - подтвердила она.
– Больше меня, - уточнил я, - или больше Хоука?
– Да, больше. Настоящий шкаф.
– Я вешу под девяносто килограммов, - заметил я.
– А он тогда сколько может весить?
– Килограммов сто двадцать. Я слышала, как он говорил об этом Паулю.
Я взглянул на Хоука:
– Слышал? Сто двадцать.
– Но у него рост всего два метра, - напомнил Хоук.
– Тогда он твой, - размышлял я.
– Возможно, он ничей, - ответил Хоук.
– Он толстый, Кэти?
– с надеждой спросил я.
– Нет, не очень. Когда-то был тяжелоатлетом.
– Мы с Хоуком тоже баловались штангой.
– Нет, я имею в виду, что он был настоящим штангистом, чемпионом чего-то там, как русские.
– Он что, и выглядит, как эти русские?
– Да, вроде того. Пауль и Закари любили смотреть их по телевизору. Такой жир, как у них, обозначает силу.