На волка слава…
Шрифт:
— Здравствуйте, мамочка.
Она поднимается.
— Эмиль, — говорит она мне, — я плохо о вас думала. Прошу вас простить меня.
Вот они, люди. Тебя считают дрянью. Ладно. Потом хотя ты нисколько не изменился, а просто потому, что рядом появилась другая дрянь, ты оказываешься сразу не такой уж дрянью. Где логика? А может быть, она, госпожа Мазюр, обрела теперь какой-то покой. Прежде она считала меня шалопаем. Теперь же я стал просто рогоносцем. То есть в каком-то смысле все упрощалось.
— Мой бедный Эмиль!
В словаре Мазюров слово «бедный» означало, что тебе определяют
— Ты понимаешь, Ортанс, ты должна поблагодарить его.
Еще бы.
— Просто вот так простить тебя — это благородно.
В следующее воскресенье — визит всей семьи, в полном составе. Включая Шарлотту. Та смотрела на меня любезно. С интересом. Хотя я и не изменился, можно было, очевидно, предположить, что статус рогоносца как бы лишал меня какой-то части моей зловредности.
А знаки уважения!
— Эмиль, вист! Это отвлечет вас.
Я напустил на себя удрученный вид.
— Если вы желаете, дорогой тесть.
Госпожа Мазюр бросала на Ортанс строгие взгляды. Или даже комментировала:
— Ну не несчастье ли! Такой всегда был веселый мальчик.
Надо сказать, что система Мазюров обычно проявляла себя в том, чтобы ни о чем не говорить, ничего не замечать. Но на этот раз, не знаю уж почему, система заколебалась. Я стал рогоносцем, и они, не переставая, говорили об этом. Но тактично. Как-то раз Мазюр по рассеянности позволил себе рассказать анекдот о рогоносце. Что тут было! Госпожа Мазюр так его отругала:
— И тебе не стыдно. Этот бедный мальчик.
Я продолжал играть свою роль. Не без удовольствия.
— Оставьте, мамочка, я…
Исполненный доброй воли, подбородок вперед.
— Я ХОЧУ забыть.
— Это благородно, Эмиль. Ты слышишь, Ортанс?
— Да, мама.
Шарлотта улыбалась. А Элиза:
— О! Я не боюсь за него. У него, у Эмиля, характер сильнее, чем это кажется.
А она все про свою задницу! Она была тут, между нами, ее задница. Между ней и мной. Как круглый столик в кафе. Просто наваждение. Во всех взглядах Элизы, в каждой ее фразе.
Однако месяц спустя я понял, что Ортанс снова начала мне изменять. О! Я сразу понял это. Эта женщина умела врать не лучше, чем я кататься на акваплане. Однажды я спрятался на улице, и когда она вышла из дома, последовал за ней. Она направилась в кафе на улице Абукир, где ее уже ждал Дюгомье. Оттуда они пошли в гостиницу на той же улице. Чего я так и не узнал, так это каким образом она объяснила ему историю с бумажником. Сумела ли она убедить его, что была ни при чем? Или объяснила, что я действительно отдал деньги бедным? (А к тому же разве они были не бедные, эти дамочки с улицы Синь? Будь они богатыми, разве занимались бы они этим ремеслом?) Или, может быть, у него совсем не было гордости, у этого Дюгомье. Просто противно, что иногда любовь делает с человеком.
Должен сказать, что в каком-то смысле мне было все равно. Что меня угнетало, так это то, что они возобновили свои дела без меня. Я был снова исключен. Отброшен. Меня
— Пожалуйста, мне нужен господин Дюгомье.
— Мой сын?
Хорошенький вопросик. Кому лучше знать, чем ей?
— Если вам будет угодно, мадам.
Меня впускают в комнату, что-то вроде гостиной. С сувенирами из Индокитая. Входит Дюгомье.
— Вы?
Очевидно.
— Вы отъявленный негодяй, — сразу бросает он мне.
Вот и он тоже принялся ругать меня. Ах! Странный я все-таки был рогоносец. Если бы не Мазюры…
— Господин Виктор, — говорю я, — неужели вы настолько мало уважаете вашу любовницу, что не хотите совсем уважать ее мужа?
Он отвесил мне легкий поклон.
— Вы правы.
Система. С этим человеком достаточно просто было прибегнуть к системе. Слова. Как намордники. Как наручники.
— Тем более что я пришел к вам по вопросу, который касается моей жены. И даже от ее лица.
Я существовал. Я вновь обрел красноречие, легкость, НЕПРОИЗВОЛЬНОСТЬ, как в тот день, когда я застал их в постели. Бывают моменты, когда кажется, что в тебе начинает жить какое-то другое существо (нет, просто существо); что оно раздувается от каждого твоего жеста, от каждой твоей фразы и постепенно заполняет тебя до кончиков пальцев. Мы стояли друг против друга: Дюгомье и я, муж и любовник, каждый в своей роли, наполняя ее до предела, до закоулочков. Я чувствовал при этом, что это своего рода избавление, своего рода облегчение — стать, наконец, САМИМ СОБОЙ.
— Объясните, что вы имеете в виду, — сказал он.
Высокомерный, элегантный, руки в карманах пиджака. Домашнего пиджака, коричневого, с отворотами из черного атласа. У него был очень непринужденный вид. Слишком непринужденный. Я должен был вывести его из этой непринужденности. Я перехожу на просторечие.
— Коли взглянуть-то, месье Виктор, вы блудите с моей женкой.
— Я?
— А что, есть еще кто-то? Мы тогда с вами, значит, оба рогоносцы?
Можно сказать, прямо под дых. Дюгомье вынул руки из карманов.
— Однако я, месье Виктор, должен заботиться о моей бедной матери.
— Я тоже, — сказал он мне.
С его стороны это было глупое замечание, вы не находите?
— Да, но на мне еще и Ортанс. Господин Виктор, разве это честно, справедливо пользоваться женщиной, расходы по содержанию которой несет другой?
— Месье!
Все, что он нашел сказать.
— Почему вы больше не называете меня Эмилем?
Он смотрел на меня.
— Я навел справки, господин Виктор. Это не значит, что я сам хожу к проституткам, но некоторые из моих коллег иногда пользуются их услугами. И, понимаете, любая, даже самая захудалая из них, берет как минимум двадцать пять франков. Но вы-то, я уверен, вы-то не стали бы брать самую захудалую. А к этому еще прибавьте номер в гостинице, чаевые. Так что, каждый раз вам потребуется не меньше семидесяти пяти франков, господин Виктор. Каждый раз.