На волка слава…
Шрифт:
Здесь он пошевелил головой, как человек, попавший летом в клубок танцующей в воздухе мошкары.
— О чем вы говорите?
— Хе, я говорю о том, сколько вы экономите, благодаря Ортанс.
В этот момент, по моим подсчетам, он должен был бы разозлиться, этот Дюгомье. Когда людям начинаешь говорить о деньгах, в какой-то момент они начинают злиться. Да и фраза моя была не из самых приятных. Однако он не злился. Он казался, скорее, испуганным. Испуганным и настороженным, словно ждал какого-то выпада. Обе его руки были слегка выдвинуты вперед.
— Я говорю об экономии, которая у вас получается, господин Виктор, за мой счет и за счет Ортанс.
Эта мысль появилась у меня внезапно, как сквозь пальцы проскользнула.
— Понимаете! За счет Ортанс, если называть вещи своими именами.
Вы бы стерпели, чтобы такое говорили о вашей любовнице? А он стерпел. Я засмеялся. Он улыбнулся.
— Восемь или девять раз в месяц, подсчитайте сами, господин Виктор. Так что, если я попрошу у вас банкнотинку в пятьсот франков, то, я думаю, это не будет слишком много.
— Пятьсот франков!
Наконец он оживился. Люди, как только дотрагиваешься до их кошелька…
— Пятьсот франков, Эмиль…
Слащаво. Обращаясь, как к больному. Ему было страшно. Я мог бы поклясться, что он испугался.
— Для большего удобства и комфорта нашей дорогой Ортанс, господин Виктор. Не так ли? Я как раз хотел купить ей красивые домашние туфли. Да, да, домашние туфли.
— Да. Ну что ж! Это очень хорошая мысль.
— И еще я купил бы себе домашний пиджачок. Что — нибудь вроде вашего.
Я протянул руку, чтобы любезно пощупать его ткань. Но он отстранился, продолжая с опаской смотреть на меня.
— Пятисотфранковую банкнотинку, господин Виктор. Я добавлю, если не хватит. Вы ведь дадите мне их, не правда ли?
Мой тон был совсем не угрожающим. Я просто просил. И тем не менее он умирал от страха, это было видно.
— Охотно. Охотно, Эмиль. Но, Эмиль, у меня их нет при себе.
Он говорил это мне, как пьяному. Как ребенку. За кого он меня принимал?
— А если хорошо поискать, господин Виктор.
— Уверяю вас.
— Бедная Ортанс. Она так будет страдать, если я вернусь с пустыми руками.
Он слегка занервничал.
— Но, Эмиль, это слишком.
— Слишком?
Я выкрикнул это. Он даже подпрыгнул.
— Небольшое усилие, господин Виктор. Поищите. Хорошенько.
Он все-таки дал мне их, эти пятьсот франков. Мерзавец!
ГЛАВА XXXIV
Я должен объяснить. Я хорошо знаю, что мне скажут: три четверти наших действий беспричинны и необъяснимы. Так оно и есть. Но, рассказывая только о наших действиях, мы рискуем все исказить. Поскольку наши действия — это одно, а мы — нечто другое. Мы не умещаемся в наших действиях. Или они не в состоянии заполнить нас. Я ходил к Дюгомье. Я забрал у него пятьсот франков. Потом, в следующем месяце, — четыреста. Затем семьсот пятьдесят. Поступая таким образом, я получал двойное удовольствие. Во-первых, я получал дополнительные фити-мити, а во-вторых, это подпитывало мое существование, придавало мне весомости. Не говоря уже о том, что эти встречи мне были интересны. Я не без удовольствия растягивал их. Однажды я просидел у него полтора часа. Дюгомье был на пределе. Но, я надеюсь, никому не придет в голову свести меня к этой сумме в тысячу шестьсот пятьдесят франков. Три разговора за три месяца, даже если наши беседы были продолжительными, ничего не объясняют.
Оставались еще другие дни. Состоявшие из утренних часов, пополуденных и вечерних. Оставался, наконец, еще я сам. Мои действия не имели под собой причин. Или эти причины были не очень ясными. Но эти действия осуществлялись в определенном месте. А раз так, то у них был свой пейзаж. Который заслуживает описания. Разве не так? И этим пейзажем был я. Тут нужно объяснить.
Потому что по-прежнему существовало и все остальное. По-прежнему была Роза, было мое бродяжничество по улицам, иногда профессиональные проститутки, поджидающие клиентов на пороге своих коридоров. Все это продолжалось. Более того — у меня прибавилось денег, а также стало больше времени. Я был более свободен. Я возвращался домой в восемь, в десять, в полночь — это уже не имело значения. Хотел бы я посмотреть на Ортанс, если бы она что-нибудь сказала мне, как-нибудь попрекнула бы. В определенном смысле все это должно было бы меня устраивать. Теперь я смог бы уже снять комнату и начать свою жатву, приводить к себе людей, о чем я мечтал. Смог бы возобновить ту жизнь, которую вел на улице Монторгей. Жизнь под помостом.
НО Я ОШИБАЛСЯ. Я очень ошибался. Потому что это не одно и то же — идти, куда хочешь, и идти, куда тебя несет. Жизнь внизу — это, когда тебя несет. Или точнее: существует свобода, которая состоит в том, чтобы делать то, что хочешь. Так. Но существует еще и другая свобода, более глубокая, более насыщенная и одновременно более спокойная, как бы усыпленная, свобода морских глубин, я бы сказал, которая состоит уже не в том, чтобы делать, что хочешь,
— Завтра Эжен отправляется в Абвиль. По поручению своего патрона. Мы могли бы провести ночь вместе.
Я не посмел. Из-за Мазюров. Те должны были нанести нам визит. Именно в этот вечер. Они, следовательно, узнали бы.
Заметьте, что я мог бы развестись. Однажды Дюгомье намекнул мне на это. Я сказал «нет». Сказал сразу же. Не раздумывая.
— Господин Виктор, об этом не может быть и речи.
Почему? Может быть, оттого, что я чувствовал: развода будет недостаточно, чтобы оторваться от них. Даже находясь в разводе, я продолжал бы думать о них, старался бы досадить им. Я же вам говорю: тюрьма. Узы брака. Это же ведь существует. Ортанс находилась рядом со мной, и я ощущал себя связанным с ней. Глупо? Жизнь сердца иногда бывает глупой. Если бы Ортанс умерла, все обстояло бы иначе. И я начинал думать об этом. Но пока она была живой, я имел к ней отношение. И это было выше моих сил — выносить, чтобы эти двое жили без меня. Вычеркнув меня из своей жизни. Уничтожив меня. Строя свою жизнь так, словно я не существую. В своем яйце. Тогда как я находился бы вне его. Исключенный из него. Отброшенный. Вот чего я не мог принять. И я пошел к Дюгомье. Чтобы просить у него денег? В некотором смысле да. Но, главное, чтобы они ПЕРЕСТАЛИ забывать меня. Чтобы ожить. Чтобы привлечь к себе внимание. Может быть, мне следовало найти другой способ? А какой? Жаловаться? Дюгомье ответил бы мне шуточками, а через минуту забыл бы меня. Угрожать ему? У него были плечи в два раза шире моих. Тогда как беря у него деньги, я задевал его. Скупердяя Дюгомье. С его матерью. С его сестрой, которая лечилась и которой нужно было соблюдать режим. Так что пятьсот франков были для него большой суммой. Их отсутствие ощущалось. Это образовывало дыру в его бюджете. И этой дырой был я. Каждое лишение было мной. Оказывается, можно питаться и пустотой, которую ты создаешь. Взять, например, пылесос. Взять, например, отца семейства, который умирает.
Так вот! Я предпринимал большие усилия, направленные на то, чтобы быть вместе с ними, и эти усилия были, в сущности, выражением моей любви к ним, и чего я не могу им простить, так это того, что они презирали мои усилия. Да, вот почему я начал их ненавидеть. Они могли бы оттолкнуть меня криками, могли бы корить меня, пусть бы вспылили. Я бы все понял. Но они не делали этого. Надоедая им, я сумел поселиться в них, стал жить в них, но они, хотя и соглашались с этим моим существованием в них, сделали его смехотворным, глупым, нелепым. Потому что в один прекрасный день я понял, что они принимают меня ЗА СУМАСШЕДШЕГО. Меня, за сумасшедшего! Какая низость. ИХ низость. За сумасшедшего! Меня, который взывал к ним. Меня, который протягивал к ним руки.
Надо сказать, я не сразу понял это. Я ходил к Дюгомье. И каждый раз находил для него все более и более ядовитые фразы. Я думал, он разозлится. Он не злился. Напротив. Он говорил со мною тихо. Обходительно. Я возвращался домой. Видел дома Ортанс. А ведь он, наверное, держал ее в курсе, этот Дюгомье. Еще бы, при его-то скупости. Он, наверное, ей все уши прожужжал с этими деньгами, которые давал мне.
— Еще четыреста франков. Видишь, Ортанс, как дорого ты мне обходишься.
Так вот! Ортанс ничего не говорила. Ничего. Ни слова. Ни намека. Первого числа каждого месяца я отдавал ей свое жалованье. Это она производила все расчеты, платила за квартиру, вела хозяйство, и я говорил ей: