На волка слава…

Марсо Фелисьен

Но заметьте, что и на этот раз моя свобода длилась недолго. Уже через три минуты у меня появилось ощущение досады и беспокойства. Моя свобода таяла на глазах. Состояние благодати длится недолго. Я бы дал десять су, чтобы мадемуазель Пук нашла свой банкнот. Так нет же. Она вязала. Руки ее делали мелкие нервные движения. Иногда она поднимала голову, чтобы окинуть беспокойным взглядом темные углы магазина. У нее всегда был беспокойный взгляд. Или точнее, озабоченный. Больше пятнадцати лет проработала она в магазине, и всякий раз, открывая дверь, она словно спрашивала всем своим видом: Боже мой, Боже мой, что же я сейчас увижу за этой дверью? Она была старой девой, эта мадемуазель. Лет сорока. Большой нос. Широкий

и плоский шиньон, скорее даже валик на голове. Всегда нарумяненные щеки. Крупное изможденное лицо, какое часто бывает у тех, с кем никогда ничего не происходит. (Стоп! Система: у мадемуазель Пук приключений было не меньше, чем у Ландрю, заботы, угрызения совести, но только все это в связи с тем, что несправедливо называют пустяками: молоко ее кота Пупусика, консьерж, с которым она, возможно, недостаточно доброжелательно поздоровалась, газовщик, сказавший ей что-то, чего она не смогла понять.) Короче, час спустя банкнот все еще продолжал лежать под листом упаковочной бумаги. В конце концов, я приблизился, как бы для того, чтобы поправить лист, и сунул банкнот в карман. Разумеется. Раз уж я взял на себя труд накрыть его бумагой. В общем, логично. Не говоря уже о том, что если бы я сделал вид, что нашел его, она могла бы еще и отругать меня, эта мадемуазель Пук.

— С вашей упаковочной бумагой, которую вы везде разбрасываете. Нужно положить этому конец, мой мальчик. Подумать только, еще бы немного, и он затерялся бы, этот банкнот.

Да и к тому же рассказала бы об этом господину Дюфике. Было бы разговоров, разговоров, до бесконечности. Нет, я ДОЛЖЕН был взять его. Но тем не менее я был раздосадован. День тянулся медленно. Наконец, в половине шестого мадемуазель Пук говорит:

— Ха! Пора закрывать кассу.

Торжественно так говорит. Откладывает в сторону свою вышивку крестом. Откладывает в сторону, делая жест рукой, каким женщина в фильме отдает свои драгоценности. Несколько минут спустя начались суетливые движения, копание в углу. Она стремительно выдвигала и задвигала ящик кассы. У нее была низкая лампа, которая освещала ее руки, ящик, никелированные детали кассы, но оставляла лицо в тени. Действительно, зачем оно нужно, лицо кассирши?

— Но!

Она вздыхала. Коротко и раздраженно.

— Шесть, семь, восемь…

— Что-нибудь не так, мадемуазель Пук?

Это я так говорил. Из другого темного угла.

— Что?

Я угадывал над светлым пятном от лампы ее беспокойный взгляд. Беспокойный пока еще не из-за кассы, а просто по обыкновению.

— Что?

— Я спрашиваю: что-нибудь не так, мадемуазель Пук?

— Оставьте меня в покое, я занимаюсь подсчетами.

Подсчетами? Она занималась ОДНИМ подсчетом. Зачем надо говорить: подсчеты? Опять тщеславие. Ладно. Потом она прекратила свои движения. Мадемуазель Пук затихла. Был такой момент. Потом она произнесла:

— Эмиль.

— Что, мадемуазель Пук?

От облегчения я почти закричал. Я скажу почему: я торопился вмешаться в дело. Я хотел бы двигаться, суетиться, делать вид, что помогаю ей, этой мадемуазель Пук. Я поднимал бы реестры, смотрел бы на полу.

— Нет, ничего, — ответила она.

Постоянное отсутствие доверия. Это так печально. Вместо того чтобы рассказать, она предпочла искать одна в своем гроте темноты, вокруг светового пятна, что — то бормоча. В какой-то момент, чтобы посмотреть под столом, она наклонила голову, и на нее упал свет. За какие-нибудь пятнадцать минут она изменилась. Невероятно изменилась. Ее валик растрепался, и на лоб теперь свисала прядь волос. Она стала походить на одну из матерей с улицы Боррего.

Потом она внезапно закрыла свой ящик, решительной походкой пересекла магазин и постучала в дверь господина Дюфике. Я увидел освещенное желтым светом длинное лицо господина Дюфике, который сидел

за письменным столом. Дверь закрылась, потом снова открылась. Господин Дюфике вошел в комнату с видом человека, которого тревожат по пустякам.

— Ну ладно, — говорил он, — не волнуйтесь, мадемуазель. Может быть, вы ошиблись.

— Месье, — сказала она. — Месье Дюфике.

Конфиденциальным голосом:

— Что?

— Молодой человек…

Это я, молодой человек. Ей, конечно, было бы неприятно говорить о случившемся в моем присутствии. Это задевало ее достоинство.

— Ну и что? Он же свой, молодой человек. Кстати, он нам поможет. Правда же, Эмиль?

— Конечно, господин Дюфике. А в чем дело?

— Мадемуазель Пук не может найти пятьсот франков.

Тут, я вам скажу, у меня екнуло в груди. Пятьсот франков? Как это могло получиться? Я в своем углу подсчитал, что недостача должна была бы составить шестьсот двадцать пять франков. Пятьсот, которые взял я, и сто двадцать пять, которые она в качестве сдачи вернула клиенту. Это мне даже показалось довольно безнравственным. Я хотел украсть только пятьсот франков. А недостача составила шестьсот двадцать пять франков. Разве это справедливо? Но в тот момент я был поражен. Пятьсот? Как он узнал, Дюфике?

В какой-то момент я подумал, что это была ловушка и что мадемуазель Пук раскусила меня. Но она, казалось, и не думала об этом. Ни он, ни она. Господин Дюфике считал купюры.

— Да, получается, что действительно так, — сказал он.

Мадемуазель Пук, уже не в силах держать себя в руках, заплакала.

— Я клянусь вам, господин Дюфике…

— Да я верю, мадемуазель. Это ошибка, вот и все. Такое случается. Или клиент оказался нечестным. Но я ни на мгновение не подумал подозревать вас. НИ НА МГНОВЕНИЕ, МАДЕМУАЗЕЛЬ.

При его длинном прямоугольном лице способность выказывать свое уважение возвышала его как мужчину.

— Ни на мгновение. Нет, нет. Что вы. Столько лет уже в нашей фирме. Из всех наших сотрудников вы, наверное, больше всех у нас проработали.

— Если не считать старого Жюля, — поправила она между двумя всхлипываниями.

— Да, если не считать Жюля.

Здесь возникла пауза. Мы смотрели друг на друга, господин Дюфике и я. Как бы спрашивая друг друга, о чем еще говорить.

— Послушайте, — сказал Дюфике.

Он заколебался.

— Послушайте, эти пятьсот франков, ладно, мне хочется что-нибудь сделать. Вы мне отдадите только половину из них, мадемуазель. Да, половину. И когда сможете. Не расстраивайтесь из-за этого. Отдайте в конце месяца, например.

Было уже 22-е число.

И было уже шесть часов вечера. В коридоре, который тянулся вдоль магазина, слышались шаги и голоса расходившихся по домам работников мастерских. Прошел старый Жюль мимо двух витрин. Потом Троншар и План. Господин Дюфике вернулся к себе в кабинет.

— Ну что, закрываем, мадемуазель Пук?

— Я хочу еще поискать, — сказала она.

Ладно. И я ушел.

На следующий день я вновь увидел ее за кассой. У нее был плохой вид, усталые глаза, и она молчала. Ей, скорее всего, больше не хотелось говорить об этих пятистах франках. Но зато МНЕ ТЕПЕРЬ ХОТЕЛОСЬ О НИХ ГОВОРИТЬ. Странно, но меня тянуло к этому. Как тех, кто, только что потеряв невинность, без устали говорят об этом, сообщают подробности, могли бы рассказывать об этом даже незнакомым людям в автобусе. А мне хотелось поговорить об этих пятистах франках. Это еще раз подтверждает то, о чем я уже говорил: по — настоящему я потерял свою невинность на этой упаковочной бумаге. А вот про комнату на улице Жермен — Пилон у меня никогда не было желания рассказывать. Тогда как об эпизоде с упаковочной бумагой мне хотелось говорить, говорить… Хотелось еще раз пережить его. Я собрался опять стать перед столом, опять толкнуть лист бумаги…