На волка слава…
Шрифт:
Да и над чем тут, собственно, смеяться? Разве можно смеяться над людьми, которые бродят в пустыне, не находя колодца? Ведь именно нечто подобное происходило со мной, когда я бродил по улицам Парижа. Плюс дополнительная пытка, оттого что колодцы были у меня под носом, встречались на каждом шагу. Женщины, которые проходили мимо меня, которые задевали меня своими платьями. А я все это время говорил себе: но ведь есть же, наверное, должна же быть среди всех этих женщин хоть одна, которая тоже ищет. Которая была бы счастлива. И которую я не могу распознать. Которая попадается мне на улице. Которая зовет меня и которую я зову. Но мы не слышим друг друга. И вот однажды, в конце концов, я увидел в зале вокзала Сен-Лазар женщину на вид лет сорока, с лицом кирпичного цвета, с маленькими глазками. Я обращаюсь к ней. Она отвечает. Я предлагаю.
— Ах! — сказала она. — Если бы вы предложили мне раньше.
Она
— Я вырвалась ненадолго в Париж, и это было бы очень кстати.
— Ну так пойдемте!
— Если бы вы предложили мне это раньше.
— Но за чем дело стало?
— У меня поезд скоро уходит.
— Во сколько он, ваш поезд?
— В семь тридцать две.
Мы одновременно посмотрели на светящийся циферблат висевших над нашими головами часов. Большая стрелка скачкообразно переместилась у нас на глазах. Как старик, у которого тик. Было без одиннадцати минут семь.
— Слишком мало времени.
— Да нет, — сказал я.
Мы смотрели друг на друга, размышляя. Стоит или не стоит.
— Да нет, не мало, — повторил я. — Пойдемте.
Ее я тоже больше никогда не видел. Она очень редко наведывалась в Париж. А я оставался совсем один. Всегда один. Наедине со своей проблемой. До того дня, когда… Потому что вот, наконец, случай, кривая, поворот… Нечто, имеющее значение. Преодоленный барьер. Однажды вечером я пошел в кино. Передо мной у окошка кассы женщина берет билет. Я беру свой. Мы входим. Друг за другом. Билетерша, которая нас сопровождает, светит перед нами своим маленьким фонариком. Ведет нас.
— Может быть, тут? — спросила женщина, указывая на свободное кресло, единственное в середине ряда.
— А вы не хотите вместе?
— Конечно, конечно, — согласился я.
Еще и сейчас я не знаю, что тогда со мной произошло. Есть мужчины, которые вовремя находят что сказать. Я не из таких. Что касается женщины, то я даже не успел рассмотреть ее. У меня не было никакого определенного желания. Но фраза вылетела у меня моментально, словно мне ее кто-то продиктовал, прежде чем я успел подумать. Самопроизвольно. Непроизвольно! ЭТО У МЕНЯ-ТО, ЧЕЛОВЕКА, НИКОГДА НЕ ДЕЛАВШЕГО НИ ЕДИНОГО НЕПРОИЗВОЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ. Никогда. Вот еще черта, которую я должен отметить. Другие могут говорить, двигаться, даже не думая. Если не постоянно, то хотя бы иногда. Так мне во всяком случае кажется. Насколько можно об этом судить со стороны. Они как бы совпадают со своими жестами. Я — нет. Я вижу свой жест, даже еще не начав его. Слышу свои слова, еще не открыв рот. И они мне кажутся такими глупыми, такими бесполезными, что обычно я отказываюсь их произносить. Или же я неловко дергаюсь, кручусь со своей уже готовой фразой, с уже остывшим жестом, которые ждут меня, а я никак не могу к ним присоединиться.
Но на этот раз моя фраза вылетела у меня изо рта. Непроизвольно. Я еще продолжал удивляться этому, когда мы уже сидели, женщина и я, рядом друг с другом.
— Надо же, а вам дерзости, я вижу, не занимать, — сказала она.
— Хе, хе, — произнес я.
Польщенный. И взволнованный одновременно. Потому что мне показалось, что с помощью этих «конечно, конечно» я, наконец-то, преодолел БАРЬЕР. Тот барьер, который не помогли мне преодолеть ни женщина с улицы Жермен-Пилон, ни женщина с вокзала Сен-Лазар. Барьер мира, в котором люди ЗНАЮТ, в котором жесты, слова возникают непроизвольно и точно заполняют предназначенное для них пространство.
Надо отметить, что это длилось недолго. Фраза выскочила, а я снова погрузился в свою магму. На какое-то время я перестал себя видеть. Но почти тут же увидел снова, увидел как бы издалека, маленького, сидящего на краешке планеты в кресле, с прикрепленным к креслу номером, в пальто, обтягивающем мне грудь. Женщина даже удивилась.
— Интересно, — отметила она, — а я подумала, что вы более разговорчивый.
Хотя я что-то говорил, но лишь бы что-нибудь сказать, и слова, не сцепляясь друг с другом, ничего не значили, повисали в воздухе. После кино я даже не стал ничего предлагать ей. Между тем она рассказала мне про своего мужа. Я спросил у нее:
— Увидимся?
— Вы хотите?
— Очень.
Я произнес это с убеждением в голосе. И, кажется, даже взмахнул локтями, как пингвин. Завтра? Нет, на следующий день у нее не получалось. Послезавтра? Хорошо. Перед станцией Ришелье-Друо? Договорились.
Но как раз на следующий день я совершил кражу. Есть ли связь между этими двумя эпизодами? Да. Я говорю об этом без колебания. Да, и именно ПОТОМУ ЧТО Я НЕ ВОР. Мне скажут… Действительно, в такой-то день мне случилось украсть. Но если человек один
— Вот, это составляет триста семьдесят пять франков.
Клиент вынул банкнот в пятьсот франков и протягивает его. Госпожа Пук проверяет филигрань. У нее мания — филигрань. А в это время из кабинета появляется господин Дюфике и спрашивает своим гнусавым голосом:
— Мадемуазель Пук, не разменяете ли тысячу франков?
Госпожа Пук начинает суетиться, — она всегда суетится, по любому поводу — у нее не хватает каких-нибудь двух су, и она уже готова перевернуть весь магазин, так вот, она засуетилась…
— Разумеется, господин Дюфике. Значит, тысячу франков.
И она занялась этими десятью банкнотами по сто франков, а банкнот клиента положила рядом с кассой. Потом передала деньги господину Дюфике, повернулась опять к клиенту и отдала ему сдачу — сто двадцать пять франков. А банкнот в пятьсот франков остался лежать, всеми забытый, около кассы, рядом с моим упаковочным столом. Клиент ушел. А я накрыл тем временем банкнот листом упаковочной бумаги. Мадемуазель Пук закрыла свою кассу и продолжила вышивание крестом.
Так вот! Этот жест, когда лист упаковочной бумаги оказался немного дальше, чем следовало, и накрыл банкнот, этот жест, я смею утверждать это, не вписывается в мой характер. Я не ВИДЕЛ его до того, как совершил этот поступок. Он не должен был возникнуть из той магмы, откуда обычно с таким трудом появляются все мои жесты и все мои слова. Это был еще один непроизвольный жест. Я совершил его так же непроизвольно, как произнес слова «конечно, конечно». Он не был машинальным, потому что как бы я мог машинально сделать жест, не вписывающийся в мой характер? Он получился у меня каким-то веселым, легким. Осуществленным в каком-то опьянении. Как, я повторяю, те слова «конечно, конечно». Полное сходство. Абсолютное. Как два жеста одного и того же действия. Как продолжение. Я знаю, что этим порывом, этим опьянением я должен был бы лучше воспользоваться накануне. Накануне должен был бы нестись вперед на их волне. Должен был бы развивать свой успех в компании той женщины. Должен был бы после кино отвести ее в гостиницу. Знаю. Но я не сделал этого. Должен был. По логике вещей. Знаю. Но логика и условное наклонение — это одно, а действительность — совсем другое. Действительность же такова: накануне я ничего не сделал. Думаю, что из-за того, что я как бы оцепенел. Мои слова «конечно, конечно» как бы открывали передо мной целую анфиладу дверей, через которые я увидел в глубине столь неожиданную картину, что не смог не остановиться, чтобы попытаться разглядеть ее. Как велосипедист на высоком холме. Я по-прежнему сидел на своем велосипеде и ощущал легкость в ногах, порыв в душе, готовность к непроизвольным действиям. И вот это состояние вернулось ко мне в магазине. У меня возникло чувство свободы. Я уже сказал, это было как велосипед. Свобода, которая несла меня. Которая приподнимала меня. Которая увлекала меня за собой помимо моей воли. Которая должна была бы, я знаю, толкнуть мою руку на талию женщины или ей под юбку. Но я сдержался, опоздал. А рука продолжала движение, за неимением лучшего потянулась к этой пятисотфранковой бумажке. О! Это было нечто гораздо более интересное, чем номер в гостинице на улице Жермен-Пилон. Именно здесь я потерял свою невинность, а вовсе не на улице Жермен-Пилон и не на вокзале Сен-Лазар. Между «конечно, конечно» и листом упаковочной бумаги, накрывшей банкнот. Ведь что это такое, потеря девственности? Мужчина, женщина, постель и ощущение влаги или же, с другой стороны, акт, о котором ты не имел раньше ни малейшего представления и который вдруг преобразил перед твоими глазами весь мир? Э, нет! Я говорю вам совершенно серьезно, это все равно как королева Англии с эмиром Абд-Эль-Кадером, я потерял свою невинность именно на той упаковочной бумаге. Я имею в виду мою настоящую невинность. Потому что настоящая невинность, запомните это, связана скорее с ДУШОЙ.